Лю Цингэ не знает, почему!

      Лю Цингэ не понимал, почему, а главное, зачем этого предателя оставили на хребте, притом ещё и с прежней должностью. Этого предателя нельзя было назвать ни полезным, ни сильным; тот был как букашка под ногами. Всегда суетливый, а теперь ещё и многое себе позволяющий.       Собрание глав пиков было... сумбурным. Лю Цингэ это не интересовало, но его сюда вытащил сам Глава хребта, а тут и отказаться-то не выйдет. Поэтому теперь сидел, подперев ладонью щёку, то и дело ловя на себе косой взгляд Юэ Цинъюаня с обещанием скоро расправы, если тот хоть ещё один лишний раз "вскользь" коснётся своего меча.       Шэнь Цинцю повёл плечом и выпрямился, скривившись так, словно спина болела. И Лю Цингэ не хочет думать, почему она болит (вкус уксуса заставляет скривится), так как великие достижения Ло Бинхэ в постели со своим учителем обошли школу уже три раза подряд мерным шагом. Шум вокруг нарастает: Ци Цинци переругивается то с одним, то с другим; некоторые уже начали откровенно говорить на отвлечённые темы; Глава школы переговаривался с усталым на вид Шэнь Цинцю. Потом все затихают – так всегда бывает, стоит только Шан Цинхуа открыть свой рот. Лю Цингэ тоже, как и все, косит презрительный взгляд, сверкая яростью в глазах (жертва взгляда чуть ли не дрожит).       — Глава, может быть, я могу немного побеспокоить, — ты и без предупреждения уже беспокоишь – хочется ему сказать, да только нельзя. — но дело в том, что в последнее время продовольствие сильно исхудало. И, так как мне пришлось провести небольшое расследование, то я вышел на пик Цинцзин и пик Цзуйсянь. — Лю Цингэ громко фыркнул, закатывая глаза к потолку. Шан Цинхуа заметил это, вздохнул, и начал сильнее теребить бумаги в руках. — Я понял, что это не в моей компетенции, поэтому попрошу разобраться именно вас, если это возможно.       Все так и продолжили сверлить Шан Цинхуа, что уже сел на своё место. Лю Цингэ тоже не скрывал своей злобы на того, ощущая привычный жар ненависти в груди, граничащий с почти безумием от жажды мести (убийства). Но укоризненный взгляд Юэ Цинъюаня говорил сам за себя.       — Хорошо, шиди, я разберусь с этим.       — А! И ещё не хватает более двадцати артефактов моего пика. Я хотел попросить разрешения на обыск, так как не хотел бы, чтобы кого-то случайно пронзило льдистым шипом. — этот идиот ещё и неловко посмеялся, почёсывая репу.       Недалеко раздалось громкое цоканье языком: Ци Цинци по цвету щёк напоминала спелые яблоки – настолько она была зла сейчас. Лю Цингэ её в этом всецело поддерживал.       Глава хребта нахмурился, но всё-таки кивнул, благосклонный ко всем (даже к не заслуживающим этого предателям).       — Так легко говорить про "лёд" в нашем-то присутствии... — раздался чей-то яростный шепот. Лю Цингэ на это даже согласно кивнул.       — Хорошо, поступай, как посчитаешь то правильным. Я помогу, чем смогу. — эта всеобъёмная доброта Главы была... печальной. Ох, как же Лю Цингэ хотел схватить Шан Цинхуа за волосы и избить морду того до костей!       — Благодарю Главу!       — Сядь уже на место и заткнись. — вдруг сказал Шэнь Цинцю, ещё и дёрнув того за рукав. (Шэнь Цинцю, какого гуя ты касаешься чужих грязных одежд!?)       — Оки-доки! — предатель уже хотел было сесть, но вдруг снова резко вскочил.       Все собравшиеся здесь гневно вздохнули; кто-то стал теребить собственную одежду, кто-то топать ногой, другие жадно припали к пиалам с чаем. Даже Юэ Цинъюань тихо выдохнул.       — Глава! Тут такое дело... — Шан Цинхуа обошёл стол и оказался прямо перед Юэ Цинъюанем (эта дерзость заставила глаз Лю Цингэ дёргаться, как и его рука – к мечу).       Тот стал тихо что-то нашёптывать. По тому, как лицо Главы менялось с вялого интереса на замешательство, а потом недовольство, Лю Цингэ победно усмехнулся, тут же потеряв всякий интерес к чужому разговору. Он думал о том, где сегодня проведёт ночную охоту, на какие задания стоит согласиться, чтобы как можно меньше присутствовать на всех этих собраниях, и о своём ученике и спарринге с ним.       — Нет. — вдруг твёрдо и громко раздалось со стороны Главы и Шан Цинхуа. Второй неловко потупился, а потом щёки того заалели.       — Но, Глава!.. С меня сдерут кожу живьём, если я не объявлюсь там! — Лю Цингэ заинтересованно нагрел ушко.       — Ты – часть нашей школы. Он ничего не сделает, по крайней мере, не посмеет.       — Будто его это остановит!? – риторический вопрос на самом деле. Мобэй-цзюнь уже врывался в Цанцюн за своим слугой три раза (первые два Лю Цингэ не застал, и это было такое упущение!) — Там деликатный вопрос! Хотите, не хотите, а мой король спокойным нравом не слыт. А если ничего не получится, то получать-то мне!       — Шан-шиди, ты думаешь, что мы вот так просто дадим тебя в обиду? — вопрос тоже риторический. Никто не собирался надрывать свою задницу, чтобы спасти предателя (кроме, разве что, Шэнь Цинцю, но предатель не заслуживал этого). Но, конечно, Глава этого не заметил и продолжил с таким видом, будто только упоминание демонов его сильно подкашивало. — Я понимаю твой страх, но и я не слаб перед Мобэй-цзюнем.       — Глава, это не одно и то же! — Шан Цинхуа звучал жалобно.       Юэ Цинъюань вздохнул и, хмуря брови, обратился уже к остальным главам пиков, слишком явно игнорируя продолжавшего канючить младшего:       — Думаю, на этом мы можем закончить собрание. — все тут же облегчённо вздохнули. Лю Цингэ встал со стула, чуть не опрокинув то на пол (Шэнь Цинцю при этом мило улыбнулся).       — Но, Глава!       — Кроме тебя, Шан-шиди. Останься. Мы должны ещё немногое обсудить. — Лю Цингэ не стал тратить время и не стал даже обращать внимания на натянутую улыбку Главы и поджатые губы Шан Цинхуа.       Юэ Цинъюань тяжело вздохнул, как только все вышли из зала. Он стал массировать виски, ощущая, как уже привычный гнев и ревность растекается по горлу тошнотворным комом. С Цинхуа всегда так – тяжело отдавать его в руки того, кто очень явно (не для Цинхуа) выказывает тому признаки внимания. Сам виновник уксуса в душе этого Юэ лишь виновато смотрел на стену, тем не менее, даже не думая отступать от своего решения (просьбы; но кто этого Цинъюаня слушает?)       — Цинхуа. — названный вздрогнул и посмотрел, чуть нахмурив брови, насупив нос. Юэ Цинъюань ещё раз вздохнул и, чуть улыбнувшись, подошёл к возлюбленному. — Я знаю, что тебе важно быть всё время с ним, но... Ты обещал, что эту неделю мы проведём вместе. — Цинхуа виновато округлил глаза, убегая от чужого взгляда.       Он протянул руку в полной тишине, забирая у Цинхуа бумаги, на одной из которых показалась эмблема Мобэев (Цинъюань закусил с силой губу, уговаривая себя не сжигать письмо для Цинхуа). Что-то тяжёлое осело в сердце, тяня живот вниз в неприятных спазмах.       — Цинхуа, а важны ли тебе вообще твои обещания?.. — сипло спросил Юэ Цинъюань, сжимая в руках письмо от северного демона до хруста воска с эмблемой. Молчание затянулось. Юэ Цинъюань покачал головой, улыбнувшись со всей горечью внутри. — У меня появляется такое ощущение, что с приходом этого демона в твою жизнь, ты совсем забыл про меня. — он тяжело сглотнул вязкую слюну. Грёбаное сердце билось гулко, болезненно реагируя, щёки чуть покраснели. Ему хотелось быть тем одним, кого кто-то хотел; не второй, а первый, в привилегиях другого; чтобы кто-то был зависим от него так же, как и он зависим от Цинхуа. Так хочется быть с Цинхуа – не просто отношения втайне, а уже законно, так, чтобы тот принадлежал ему, а он – Цинхуа.       Юэ Цинъюань отставил письмо на длинный стол, ожидая чужого ответа. Но он так и не последовал, поэтому пришлось снова вздохнуть, умалчивая желчь на языке, и вернуться к той самой точке, когда один говорит, а другой слушает (он думал, что этот этап уже пройден, но, видно, нет – Цинхуа всё ещё сложно даётся откровенность. Оно и понятно – так долго лгать, так ещё и своему возлюбленному... А был ли Цинъюань вообще любим?)       — Цинхуа, почему ты молчишь? Тебе совсем нет чего добавить? — опять тишина. Юэ Цинъюань гневно сжимает зубы, хмурится и, не скрываясь хотя бы перед любимым, оборачивается назад со злостью на лице.       Цинхуа стоит, виновато опустив голову, переступая с ноги на ногу, заведя руки за спину. Цинъюань чувствует, как привычная мягкость оттесняет злость. Ему вдруг так захотелось обнять Цинхуа, поцеловать его лицо и спрятать ото всех в своём доме, чтобы больше не смотрели на того с ненавистью или вожделением (как это делает Мобэй-цзюнь).       — Цинхуа... — он снова идёт к тому. Но его вдруг прерывают, начиная говорить с судорогой в голосе:       — Прости... Я... Мне откровенно страшно... И, вообще-то, я и правда планировал всю неделю только с тобой... А тут вдруг письмо. И я знаю, что ты силён, но и Мобэй же тоже не хилый, а особенно после принятия ступеней предков. — Цинъюань слушает почти бессвязный быстрый лепет, но старается всё хорошенько понять. Он хмурится, уже готовый противостоять, но Цинхуа опять затыкает его горящим пламенем в глазах. — И вообще! Я не дам тебе обнажить Сюаньсу! А драться – тем более! Вдруг с тобой что-то случится? Да и этот Ло Бинхэ... Он же только Шэнь Цинцю и слушается. А вдруг того не будет рядом, и Ло Бинхэ захочет встать на помощь своему другу!? — Цинхуа уже откровенно кричит, не обращая внимания на вставшие в глазах слёзы.       Цинхуа продолжает что-то кричать, размазывая рукавами слёзы по щекам. Юэ Цинъюань поджимает губы и округляет глаза, ощущая, как сердце то сжимается в нежности, то заходится в гневе за то, что Цинхуа думает, что он настолько слаб. Его пальцы рефлекторно схватились за чужие дрожащие руки, отстраняя их от чужого лица.       — Цинхуа, о чём ты говоришь? Как я могу вот так отправить тебя туда, даже не зная, что с тобой там происходит? Я не так слаб, как ты думаешь. — Цинхуа в ответ сжимает челюсти, сверкая красными от слёз глазами. Они всё ещё текут по округлым щекам. — Ну, не плачь больше. — он переносит руки на влажные щёки, большими пальцами стирая солёную влагу с чужой мягкой кожи.       Цинхуа шмыгает носом, а потом, встав на носочки, ответно тянется к его лицу руками, тоже любовно лаская и покрывая летучими поцелуями, будто взмахами крыла бабочки. Юэ Цинъюань чувствует тепло, растекающейся во всём теле, и уголки губ сами растягиваются в нежной улыбке, пока щёки окрашиваются розовым, словно они снова подростки и это их первое романтическое свидание.       — Извини меня, пожалуйста... Прости, Цинъюань. — Цинхуа обвивает его шею руками и обнимает, будто спасительную соломинку. И Юэ Цинъюань, глупо улыбаясь, чуть склоняется к любимому, чтобы тому было легче обниматься. Он окольцовывает тонкую, но сильную, талию, утыкаясь носом в чужой разворот одежд. И дышит глубоко: вдыхает терпкий запах чернил и свитков, аромамасла, который он дарит любимому – мягкий, немного сладкий имбирь. — Я хочу с тобой, А-Юэ! Хочу с тобой, с тобой! — и он слушается своего любимого.       Чувствуя, как ликует его сердце, как оно вмиг успокаивается, а голова пустеет от такого волнительного и ласкового обращения, что даже ноги подкашиваются. Юэ Цинъюань чуть отстраняется, и Цинхуа слушается, пусть и нехотя, что очень видно. Он склоняется над веснушчатым лицом и целует, наконец, чужие губы, спустя месяц. Воздух в груди спирает от волнения, который выдаётся трепетом ресниц и покалыванием пальцев. Цинхуа сжимает свои объятия сильнее, прижимаясь ещё ближе (хотя, казалось бы, куда ещё сильнее?)       — А-Юэ, я скучал... — выдыхает Цинхуа прямо ему в губы, отчего у Цинъюаня немеет затылок и все мысли исчезают, оставляя место нежности и всепотопляющей любви.       Он целует губы, сминает их, нежно оттягивает и пьёт чужую любовь к себе, упиваясь тем, как Цинхуа выдыхает ему в рот, откровенно млея под этими незамысловатыми ласками. Юэ Цинъюань отстраняется и переносится летучими поцелуями на шею, перед этим поиграв с чужой мочкой уха, вынуждая любимого краснеть и учащаться дыхание (как и его, так и чужое).       — А-Юэ, А-Юэ... — Цинхуа любит ласково произносить его имя. Юэ Цинъюань думает, что скоро стоит рассказать ему и своё первое имя.       Цинъюань влажно выдыхает прямо в чужую шею, отчего она покрывается мурашками. И ему так нравится, как Цинхуа открывает всё больше участков кожи, будто неосознанно хочет ещё больше ласки. Они оба изголодались по любви и друг другу, и ему кажется, что они проведут вместе отнюдь не недельку.       — Иди сюда, драгоценный мой. — Юэ Цинъюань подхватывает возлюбленного на руки и идёт к столу. Говоря искренне: его шея устала от одного положения, а Цинхуа наверняка неудобно стоять с закинутой головой.       Он садит Цинхуа на стол и мягко поглаживает бёдра, скрытые штанами. Его губы сами находят себе место на чужом лбу в ласковом поцелуе. Цинхуа тихо мычит и сам растягивает свой пояс и одежды, утягивая возлюбленного в поцелуй, которым они не могут насытиться.       Лю Цингэ не сиделось на месте. Ему не нравилось то, что этот предатель остался с Главой наедине, ведь мало ли что тому может прийти на ум. Тот ведь так долго крутил ими всеми, словно игрушкой кунчжу, даже Главу эта участь не обошла стороной (он всё ещё помнит ту горечь и неверие в чужих глазах, что были в тот момент уязвимее, чем когда-либо).       Он пытается отойти от этой мысли, и даже уже собрался на ночную охоту, но он не хочет, чтобы Глава снова выглядел так подавлено. Поэтому, стоит только решиться в своих дальнейших действиях, как он тут же сворачивает на мече на пик Цюндин, спеша на грани приличия. Вокруг уже сгущаются сумерки и звёзды по-тихоньку начинают свой танец на небосводе.       Лю Цингэ кипирует вниз и спрыгивает с меча, чуть по инерции не свалившись с неё. Чэнлуань послушно сам влетает в ножны и Лю Цингэ спешит в к Главе. И только на полпути он останавливается, не зная, где тот сейчас может вообще находится. Потому-то он и ловит первого встречного ученика, который, потупив глаза, бессердечно выдаёт, чуть улыбаясь:       — Глава всё ещё в зале для собраний глав пиков вместе с Шан-шишу.       — Чего!? — взрывается Лю Цингэ, неверяще округлив глаза, чувствуя, как ярость затапливает его сознание.       — Это уже не первый раз, когда они остаются над работой до ночи... Если у вас есть дело к Главе, то вы ещё можете успеть, они пока не выходили никуда... — ученик перед ним дрожит от испуга и, низко поклонившись, ретируется. — Извините, Лю-шишу, но я очень спешу, прошу меня простить!       Лю Цингэ сжимает кулаки и твёрдо идёт прямо к павильону, где работает Глава. Его брови нахмурены, а на лбу пульсирует венка, как, впрочем, и на шее.       Он уже стоит перед дверями и дёргает за ручку, но она даже не сдвигается с места. И только тогда Лю Цингэ замечает барьер и заклинание замка на двери. Ци, которой и использовали барьер, очень явно напоминает энергию Главы. Лю Цингэ в замешательстве почесал шею, не понимая, почему это Глава ставит барьер во время спора с Шан Цинхуа. Но он раздумывает и приходит к более-менее рациональному объяснению: Глава просто не хотел беспокоить своих учеников криками Шан Цинхуа.       Лю Цингэ всё равно не оставит свою идею в покое: пусть Глава и силён, но он до жути доверчив! Поэтому он, со всей уверенностью, что у него есть, обходит здание со всех сторон и видит одно незакрытое окно. Использовав цингун, запрыгивает на оконную раму и выпрыгивает внутрь.       Лю Цингэ оказался в коридоре. Он не был освещен, но там, вдалеке одного из разветвлений, ярко горели фонари – в той стороне зал для собраний. Если свет всё ещё горит, значит, что Глава и Шан Цинхуа находятся там и... работают?       Он тихо, крадучись, идёт в ту сторону. За последним поворотом оказывается неплотно закрытая дверь. Он подходит ближе, но слышит тихие, приглушённые стоны... вздохи! Вздохи. И... шлепки? Удары! Удары.       Лю Цингэ машет головой из стороны в сторону, выкидывая из головы непристойные мысли. Вооружившись своим глупым сознанием, он приоткрывает дверь, избегая скрипа и, благо, она не скрипит!       — А-Юэ, быстрее, чуть быстрее... — Лю Цингэ тяжело сглатывает и всматривается внутрь одним глазком.       И тут же краснеет до корней ушей, чуть не закричав от непристойности и ужаса ситуации: Шан Цинхуа, распластанный животом на столе, совершенно бесстыдно стонет и дрожит (явно от удовольствия, а не страха, думает Лю Цингэ), а Глава, стоя позади того, в одних лишь спущенных штанах, входит в чужое нутро со шлепками и хриплыми полу-стонами. Лю Цингэ сам себе затыкает рукой рот, не в силах ни отвести взгляда, ни отвернуться.       — Вот так, да... Мгх... Ох, ты ж! Не нужно так сильно!..       — Цинхуа, А-Хуа, А-Шан... Ты такой мягкий внутри. Я скучал, драгоценность моя...       — А-Юэ, ты слишком сильно!.. Постой же! — но при своих же словах Шан Цинхуа закусывают губу, громко стонет и выгибается дугой, даже его глаза закатываются наверх.       — Я люблю тебя... Люблю, так люблю, ты бы только знал!..       — Я тебя тоже, но не мог бы... ты сбавить свой темп!? Ох, ну хоть немного!       — Я знаю, что тебе нравится...       Лю Цингэ позорно убегает с места происшествия, поджав хвост, словно жалкая побитая дворняга. В эту ночь его преследуют кошмары, где за ним гонится толпа голых мужиков, но его спасает Ян Исюань, торжественно взяв на руки, словно девицу, и они оба улетают в закат под романтичную музыку... Стойте, а откуда там была эта романтичная музыка!? Ян Исюань – его ученик, на минуточку!       Но ведь... И Шэнь Цинцю тоже однажды так говорил...       Лю Цингэ больше не задаёт вопросов по тому, почему Шан Цинхуа остался на хребте. А также он больше не пытается оставаться в зале собраний дольше положенного, но это так – детали...