Волкодавы воют на луну

      Прошло больше десяти минут. Может, пятнадцать. Может, все двадцать. Леви сбился со счета где-то между третьим поворотом и холодной, как лезвие, мыслью: он только что разорвал свою карьеру в клочья. Не просто уничтожил — разорвал, будто старую, никому не нужную тряпку. Он не метил на место Эрвина, нет. Он вообще редко заглядывал так далеко. Просто надеялся когда-нибудь тупо выйти на пенсию за выслугой лет, чтобы потом законно обвинять в наркомании и проституции всю эту зеленую шушеру, пока сам по ночам выращивает коноплю на балконе и обращается за услугами шлюх.       Их отсутствие в участке уже заметили. Это не вопрос — это факт, тяжелый и липкий, как смола. Дежурный видел, как он вел Эрена в допросную. Костюмы видели, как он пошел «оформлять бумаги». А теперь нет ни бумаг, ни его, ни задержанного. Красивая картина, достойная грошового детективного романа. Сразу на несколько уголовных статей. Леви мысленно перебирает их, словно четки: похищение, превышение полномочий, содействие побегу… список можно продолжать до бесконечности, пока не закружится голова.       И вдобавок ко всему этому дерьму — его машина. Старая, невзрачная «Тойота», которую он так любил за одно единственное качество — она не привлекала внимания. Теперь она работает как маяк, потому что ее номера официально зарегистрированы в полицейской базе. Любой пост, любой автоматический сканер на въезде в район — и система выдаст радостный сигнал: «Тойота» детектива Аккермана. Если Эрен прав насчет допуска его преследователей к камерам — а он, сука, похоже, прав, как бы ни хотелось верить в обратное — то они выведают любое место, куда эти проклятые колеса могли бы его завезти. Замечательно. Просто пиздец как замечательно.       Леви лихорадочно перебирает в голове карту уличных камер — память копа, въевшаяся в подкорку. Где висят «глазки», какие перекрестки простреливаются, где есть слепые зоны. Но это знание сейчас — как нож против автомата. Бесполезная хуйня, которая только создает иллюзию контроля. Потому что камер много, они тупые и вездесущие, и рано или поздно их всё равно засекут. Они очень глубоко в жопе. И вылезать оттуда, судя по всему, будет чертовски сложно. Если вообще получится.       Тишина на пассажирском сиденье становится новой, изощренной пыткой. Эрен молчит так, будто его вообще нет. Ни вздоха, ни шороха, ни случайного движения. И в этой абсолютной, ватной тишине к Леви приходит сумасшедшая, липкая мысль: а может, его и нет? Может, не было никакого задержания, никакого парня с пистолетом, никаких идиотских паролей про волкодавов? Может, это просто его собственная фляга засвистела слишком громко после всех этих лет грязи и усталости, и сейчас он везет пустое сиденье в никуда, разговаривая сам с собой, как последний псих?       Он резко оборачивается, не сбавляя хода.       Эрен там. Сидит, прижавшись к дверце, и напряженно смотрит в боковое окно. Его лицо в свете пролетающих фонарей — бледное, осунувшееся, с темными кругами под глазами, будто он не спал неделю. Но он молчит. Не задает вопросов. Не мешает. Просто дает Леви возможность думать. Блядь. Реально существует. Не галлюцинация, не бред, не плод усталого воображения.       И в этом молчаливом присутствии, в этой странной, пугающей тишине приходит решение. Не гениальное. Не гарантирующее безопасность. Просто единственное, что приходит в голову в три часа ночи, когда твоя жизнь только что рухнула в тартарары.       Леви резко сворачивает в темную подворотню между двумя старыми домами и глушит двигатель. Тишина становится абсолютной — такой плотной, что закладывает уши.       — Выходим, — командует он, вылезая из машины и открывая заднюю дверь. — Быстро. Без лишних телодвижений.       Он хватает спортивную сумку, которая валяется в багажнике с прошлой командировки, и вытряхивает содержимое прямо на капот. Эрен просто стоит рядом и смотрит на него с немым, почти детским вопросом. Его тень длинная и тонкая, как сломанная ветка.       — Даже шага в сторону не делай, — бросает Леви, стаскивая с себя полицейскую рубаху и запихивая ее в сумку. — Без моего разрешения чтобы даже не чесался лишний раз. Понял?       — Понял, — тихо отвечает Эрен. — Я сделаю всё, как вы скажете.       Леви на секунду задерживает на нем взгляд. В голосе — ни тени сомнения. Ни капли. Просто принятие. Как у солдата, который получил приказ и не собирается его оспаривать. Это должно было бы успокаивать — такой послушный, удобный попутчик, — но почему-то от этого внутри всё переворачивается. Леви привык, чтобы люди спорили, огрызались, искали лазейки, врали в глаза. А этот просто кивает и делает. И это, чёрт возьми, пугает сильнее, чем если бы он начал истерить.       Он быстро переодевается в гражданское: старые джинсы, серая толстовка, кепка, надвинутая на глаза. На дне багажника замечает видавшую виды толстовку с капюшоном — Эрвин забыл у него в машине месяца три назад, после того как они вместе выезжали на шумное дело. Леви протягивает ее Эрену.       — Надевай. Капюшон на голову, лицо в тень. Не поднимать голову, не оглядываться.       Эрен послушно натягивает толстовку. Она ему велика размера на два, рукава болтаются, но в этом даже свой плюс — фигуру не угадаешь, возраст не определишь. Капюшон скрывает половину лица, оставляя только бледный подбородок и сжатые губы.       Сначала Леви блокирует замки — старая привычка, от которой он не может отказаться, — а затем бросает ключи в салон и захлопывает дверцу. К машине у него нет особых теплых чувств, никакой сентиментальной чуши. Но она служила ему верой и правдой немало лет: возила по вызовам, прятала от пуль, грела в зимние ночи. Поэтому он задерживает пальцы на ее холодной крыше на пару секунд. Прощается. Потом уходит. Единственное, что эта железная коробка может еще для него сделать — сдать с потрохами.       Они уходят в ночь. Почти полчаса Леви петляет по дворам, проходнякам, заброшенным пустырям — всем тем маршрутам, которые знает только тот, кто годами работал в этом районе и видел его самые темные, гнилые углы. Эрен идет след в след, не отставая ни на шаг, молчит, как рыба, и только капюшон колышется от быстрого дыхания. Леви краем глаза замечает, что парень старается наступать в его следы — нелепый, почти детский жест, будто это может сделать их невидимками для камер и чужих глаз.       Они замирают за углом облезлого дома, в тени ржавого мусорного бака, и выходят на остановку ровно в тот момент, когда из-за поворота выруливает автобус. Леви знает этот маршрут — двадцать седьмой, идет в спальный район на самой окраине. Там много старых, потрепанных всем на свете домов, где жизнь давно уже напоминает болото. И камер там так мало, что можно считать — их как бы нет совсем. Стоит появиться новой — ее стабильно кто-то ворует. Может, даже один и тот же вор, хер его знает. То, что надо.       — За мной, — бросает он на ходу и подходит к водителю.       Протягивает купюру — за двоих. Забирает сдачу, не глядя, сует в карман джинсов. Ничего лишнего. Никаких лишних фраз. Ни одного слова, которое могло бы зацепиться за чужую память. Обычный пассажир, который просто едет по своим делам посреди ночи. Водитель — мужик с отекшим лицом и пустыми глазами — сонно кивает, даже не поднимая взгляда. Леви выдыхает: лица не запомнит. А это сейчас единственное, что имеет значение.       Он ведет Эрена в самый дальний угол салона. Тот садится у окна, вжимаясь в кресло, будто хочет слиться с обивкой. Леви садится рядом, плотнее к проходу, почти загораживая его собой от случайных взглядов. Рука сама тянется поправить капюшон — натянуть чуть ниже, чтобы лица совсем не было видно. Он замечает, что пальцы слегка дрожат. От адреналина, который всё еще бурлит в крови. Или от того, что он только что бросил свою жизнь к хуям — карьеру, репутацию, всё, что нажил за столько лет. Хер разберет.       Впервые он по-настоящему рад, что не завел домашнее животное. Ему много раз предлагали — то котенка с навязчивым мурчанием, то щенка с вечно мокрым носом, то хорька даже, с мотивацией, что тот спит двадцать часов в сутки и не требует внимания. Леви так и не согласился. А теперь он таскает за собой двадцатилетнего пацана, который смотрит на него так, будто от каждого его слова зависит, будет ли завтрашнее утро. И это, блядь, страшнее, чем любой питомец. Потому что животное можно оставить. А этого — нельзя.       — Как ты? — спрашивает он тихо, почти шепотом. Тупой вопрос. Бессмысленный в своей простоте. Но почему-то необходимый сейчас, в этой давящей тишине автобуса, под мерный гул мотора.       Эрен поднимает голову. В щели между капюшоном и краем сиденья видно только его глаза — темные, глубокие, с какой-то странной искрой. В них что-то неуловимо меняется, как будто он только что принял решение, о котором сам еще не знает.       — Я… — голос срывается, и он замолкает на секунду, сглатывая. — Я безумно рад. Что хоть кто-то услышал меня. И поверил. Вы даже не представляете, как это…       Леви смотрит на него несколько секунд, не отрываясь. В этих глазах — не паника, не истерика, не та стеклянная пустота, которую он привык видеть у психов и наркоманов. Там что-то другое. Облегчение? Благодарность? Смесь того и другого, замешанная на таком ужасе, что Леви лучше не представлять, что пришлось пережить этому пацану за последние дни. Он не хочет это анализировать. Сейчас не время. Сейчас время выживать.       — Ладно, — кивает он, уже собираясь отвернуться к окну, где за грязным стеклом проплывают сонные улицы.       — Вы телефон с собой взяли? — вдруг спрашивает Эрен, и в его голосе прорезается странная, цепкая нотка.       Леви раздраженно дергает плечом. Телефон. Еще одна блядская головная боль.       — Телефон — это след. Сейчас не время с кем-то связываться. Я оставил его в участке на столе. Пусть лежит, радует дежурных.       — Я поэтому и спросил, — тихо говорит Эрен, и в его голосе звучит не облегчение даже, а подтверждение какой-то мрачной догадки. — В прошлый раз меня нашли по телефону. А я ведь даже не звонил никому. Просто носил его с собой в кармане.       Леви замирает. Медленно поворачивает голову и смотрит на него в упор, не моргая.       — Ты хочешь сказать, они видят телефоны?       — Я без понятия, что они видят, — предельно честно выдыхает Эрен, и в этом выдохе — вся его обреченность. — Я не особо часто бегал от организаций зла, знаете ли… Это буквально мой первый раз. Просто говорю, как было.       Тишина повисает между ними тяжелая, как бетонная плита. Леви сжимает челюсть до скрежета и отворачивается к окну.       Почему он вообще согласился? Взял и поверил. Не задал ни одного нормального вопроса. Не потребовал доказательств. Просто услышал «волкодавы» — и побежал. Как будто ждал этого всю жизнь. Как будто внутри давно сидела какая-то тошнотворная уверенность, что однажды его патрульная рутина треснет по швам и оттуда полезет такое, от чего он сам себя не узнает.       Он бросает карьеру. Столько лет коту под хвост. Он больше не детектив. Он — пособник, похититель, беглец. И ради чего? Ради пацана, который, может быть, врет ему в глаза, просто лучше всех остальных? Ради идеи, что он, сука, спасает невинного?       Леви сжимает зубы так, что скулы сводит. Он вспоминает лицо женщины с синяком на запястье. Ее сына с пустыми глазами. Таню, которая платит за школу сына своим телом. Мальчишку с презервативами. Всех их. И других. Да, он помогал, спасал. Но рисковал ли он когда-то чем-то большим, чем своя жизнь? Просто перекладывал бумажки из одной стопки в другую. А теперь — вот оно. Реальный шанс сделать что-то, что не потребует подписи и печати. Или реальный способ сжечь всё к хуям. Третьего не дано.       За стеклом всё те же сонные улицы, темные дома, редкие одинокие огни. Он думает о том, что этот пацан даже не знает толком, как его преследуют. Просто убегал и надеялся на лучшее, как слепой щенок, который тычется мордой в стены. И это, наверное, самое ужасное — не знать правил игры, в которую тебя втянули против воли.       Автобус едет дальше в ночь. В салоне тихо, только мерный, убаюкивающий гул мотора. Эрен молчит, вжавшись в сиденье. Леви сидит рядом, загораживая его собой, и смотрит, как за окном проплывает город, который он, кажется, больше никогда не увидит прежним. Слишком многое изменилось за одну ночь.       Они едут долго. А время теперь течет совершенно иначе. Автобус постепенно пустеет: обычные пассажиры выходят на своих остановках, растворяются в темноте, и скоро в салоне остаются только они, водитель да еще пара сонных алкашей на задних сиденьях, которые даже не шевелятся. Пульс бы у них проверить, да не к месту сейчас.       Город за окном меняется. Сначала исчезают высотки и яркие витрины круглосуточных магазинов, потом уходят даже обычные панельные дома. Улицы становятся уже, грязнее, фонари горят через один, а то и вовсе разбиты — темные провалы вместо света. Дорога идет под откос, и автобус трясется на выбоинах, как на корабле во время шторма.       Леви касается плеча Эрена, который уже клюет носом, сморившись после адреналиновой ночи и долгого бегства. Плечо у него острое, костлявое, как у подростка.       — Выходим. Приехали.       Район, куда они приезжают, не похож ни на что, что Эрен мог видеть раньше. Здесь даже воздух другой — тяжелый, с примесью гари, дешевого табака и отчаяния. Пятиэтажные обшарпанные дома с облупившейся краской тянутся вдоль разбитых дорог, как больные зубы. Из окон на разных этажах гремит музыка — глухой бас, рэп, перемешанный с восточными мотивами, всё это сливается в какофонию. На крыльцах сидят жутковатые типы в спортивных костюмах, провожают их тяжелыми, ленивыми взглядами, полными равнодушной угрозы. Кругом мусор — кучи пакетов, пустые бутылки, окурки, ржавые банки. Но прямо посреди этого хаоса бегают дети, смеются, пинают мяч. Женщина тащит сумки из круглосуточного ларька. Жизнь идет своим чередом, упрямо и назло всему. Люди здесь привыкли к тому, что чужие не ходят. А если ходят — значит, либо свои, либо по делу, и то и другое может быть одинаково опасным.       Леви ведет Эрена вдоль одного из таких домов, к торцу, где в полуподвальном помещении притаилась старая, обветшалая аптека. Витрина заколочена трухлявыми досками, вывеска погасла слишком давно — лет десять, не меньше, — краска облупилась и свисает жалкими лохмотьями. Выглядит как картинка из мира, где наступил апокалипсис и люди забыли, что такое лекарства. Типичная развалюха, каких много в этом районе. Леви знает, что за этой дверью — другой мир. Эрен пока нет.       Леви останавливается перед дверью и нажимает на звонок — коротко, один раз, особым способом: два коротких, один длинный. Ритуал. Код. Он коротко оглядывает пустынную улицу. Никого, только дети гоняют мяч в отдалении да типы на крыльцах курят, не обращая на них внимания. Пока всё чисто.       Эрен тоже оглядывается. В его взгляде явное недоумение — аптека? закрытая? посреди ночи? — но потом он переводит глаза на дверь. Всматривается в нее так, будто читает что-то, невидимое для обычного глаза, написанное невидимыми чернилами. И недоумение на его лице сменяется чем-то другим. Похожим на понимание. Леви не успевает интерпретировать это выражение, но ему хватает: пацан что-то понял. Может, снова увидел то, что обычные люди не видят. Может, услышал.       Дверь открывается. На пороге стоит крупный мужчина в костюме — дешевом, но хорошо сидящем, с залоснившимися локтями и слишком широкими плечами, будто он купил его лет пять назад и с тех пор только и делал, что качал бицепсы. Охранник. Его лицо с тяжелой челюстью и приплюснутым носом, сломанным не в одном поединке, смотрит на них без всякого интереса — профессиональное равнодушие. Он осматривает их с ног до головы цепким, быстрым взглядом — такие взгляды бывают только у людей, которые привыкли отделять своих от чужих еще на входе. Оценивает опасность, вес, вооружение, манеру держаться. Задерживается на Эрене чуть дольше, чем хотелось бы Леви.       Леви, не говоря ни слова, достает из кармана потертый бумажник. Из него извлекает пластиковую карточку — обычную на вид, скидочную карту этой самой аптеки, с выцветшим логотипом и потертыми краями. Протягивает охраннику.       Тот берет карточку, смотрит внимательно, сверяет с чем-то в своей памяти — может, с лицом, может, с мысленным списком. Коротко кивает, возвращает карточку и молча отступает в сторону, пропуская. Леви кивает ему и толкает Эрена внутрь, придерживая за локоть.       За дверью — едва освещенный коридор с облупившейся краской, бетонным полом и запахом сырости. Они проходят несколько метров, и Леви толкает следующую дверь — тяжелую, обитую дерматином. И тут начинается лестница вниз, а навстречу из подвала выплескивается приглушенная, ритмичная музыка, от которой вибрирует пол. Леви чувствует, как Эрен замедляется — для него это, наверное, как провалиться в другую реальность, в параллельный мир, где действуют совсем другие законы. И он не ошибается.       Внизу — бар. Дорогой, элитный, нелегальный. Яркие вспышки стробоскопов выхватывают из темноты длинные стойки из темного дерева, красный бархат диванов, блеск позолоты на стенах. У шестов лениво двигаются танцовщицы в блестящих купальниках, их тела изгибаются под музыку, как у кошек. В глубине угадываются столы для покера и рулетки — зеленое сукно, фишки, сосредоточенные лица. Пахнет дорогим парфюмом, терпким алкоголем и грязными деньгами. Здесь всё дышит роскошью, но той, которая прячется от света.       Эрен замедляет шаг, его голова начинает крутиться по сторонам, как у ребенка, впервые попавшего в цирк. Он явно никогда не был в таких местах — слишком чистый, слишком правильный для этого полуподвального разврата. Леви почти хочет отчитать его за это тупое детское любопытство — не время, не место, привлечешь внимание, — но видит в ту же секунду, как пацан морщится, как от приступа жуткой мигрени, и прижимает руку к виску. Тогда Леви хватает его за руку и тянет за собой, не отпуская, чтобы не потерялся в этом мельтешении тел, огней и чужих желаний.       Пробираясь через зал, лавируя между посетителями и официантками с подносами, Леви держит Эрена за руку. Пальцы у Эрена ледяные, как у покойника, но он не вырывается, только сжимает их в ответ — судорожно, благодарно.       Они находят того, кого ищут. В дальнем углу, на небольшом возвышении, за тяжелыми бархатными шторами, которые приоткрыты ровно настолько, чтобы создать иллюзию приватности, сидит Оньянкопон. Капон, как его все называют. Массивный, с грубоватыми, тяжелыми чертами лица и хитрым, вечно прищуренным взглядом. Хозяин этого заведения, его мозг и его кулак одновременно. Рядом с ним на диване, прижавшись к плечам и что-то томно шепча на ухо, трутся две танцовщицы. Они поглаживают его руки, смеются чему-то, но их глаза при этом смотрят мимо — оценивают зал, потенциальных клиентов, возможности для дополнительного заработка.       Леви подходит и без лишних слов делает жест рукой, указывая девушкам на выход. Те замирают, смотрят на Капона в ожидании — привыкли, что здесь командует только он.       Капон задумывается на секунду. Взгляд его становится каким-то далеким, почти мечтательным — будто он взвешивает, стоит ли прерывать этот вечер ради какого-то копа, который влез без приглашения. Потом он лениво, с явной, демонстративной неохотой машет — валите.       Девушки с готовностью соскакивают, но Капон, прежде чем они исчезают в полумраке, хватает одну за запястье, тянет к себе и коротко, собственнически целует в шею. Она смеется, отстраняется, и они обе пропадают за шторой, оставляя после себя шлейф дешевых духов.       Капон провожает их взглядом, с явным сожалением качает головой — эх, хороший вечер был, — потом переводит глаза на Леви. И улыбается. Улыбка у него широкая, но глаза остаются холодными.       — Аккерман, — растягивает губы, разводя руки в стороны, как фокусник, показывающий, что у него ничего нет в рукавах. — Я чист, детектив. Настолько, насколько это вообще возможно в нашем городе. Можешь обыскать хоть весь зал. Хоть каждую сумочку у девочек.       Леви садится напротив, игнорируя его тон. Но чувствует каждой клеткой — здесь он не главный. Капон в своем праве, на своей территории, и он это знает.       — Я не по твою душу, — говорит Леви, глядя прямо в глаза. — Нам нужно укрытие. Место, где нас будут искать в последнюю очередь. На одну ночь. Может, на две.       Капон усмехается, откидываясь на спинку дивана. Пальцы его барабанят по подлокотнику — медленно, расслабленно, наигрывая какую-то мелодию. В глазах мелькает что-то похожее на доброту, но она какая-то ленивая, собственническая, неискренняя. Как у кота, который знает, что его будут гладить, и решает — позволить или нет, почесать или укусить.       — Слушай, Аккерман, — тянет он, чуть растягивая слова, смакуя их. — Ты извини, конечно, но как на меня будут смотреть, если я вдруг помогу копу? У меня тут бизнес, репутация. Люди смотрят, люди делают выводы. Это не благотворительное общество, знаешь ли.       Он замолкает, давая повиснуть тишине. Смотрит на Леви исподлобья, чуть прищурившись, как игрок, который ждет, когда противник повысит ставку. Ждет. Наслаждается моментом.       Леви думает, как сказать без явной угрозы, но так, чтобы его точно поняли. Он открывает рот, готовый плюнуть на все правила и выдать что-то, на что самому будет плевать, лишь бы сработало.       Но его перебивают.       — А как на вас посмотрят, если узнают про «Стейтон-драйв»?       Голос тихий, спокойный, будто речь идет о погоде на завтра. Эрен стоит чуть позади Леви, лицо скрыто капюшоном, только тень падает на подбородок.       Капон замирает. Улыбка сползает с его лица моментально, как будто ее стерли влажной тряпкой. Он смотрит на Эрена, потом переводит взгляд на Леви. В глазах — не злость даже, не ярость, а что-то другое. Растерянность? Страх? Леви не успевает разобрать, но по спине пробегает холодок.       — Это кто вообще такой? — голос Капона становится низким, без тени прежней насмешливости и барской лени. Он уже не ленивый кот, не хозяин жизни, который может позволить себе роскошь быть добрым. Он просто мужик из района, который услышал то, чего слышать не хотел.       Леви не отвечает. Он смотрит на Капона и видит — сработало. Что бы там ни было, это «Стейтон-драйв», оно задело Капона за живое. Зацепило так, что он забыл про ленцу, про торг, про свою власть и репутацию.       — Это кто, твою мать, такой, я спросил? — повышает тон Капон, подрываясь с места. Он уже не контролирует себя — злость и страх смешались в одно ядовитое облако.       Леви приходится резко вскочить и встать между ними, упираясь Капону в грудь рукой. Тот тяжело дышит, ноздри раздуваются.       — Он со мной, — твердым, стальным голосом сообщает Леви. — Он глубоко в заднице, как и я. Ты поможешь? — спрашивает Леви спокойно, без нажима, но так, что это звучит не как просьба, а как констатация факта. Он уже знает ответ.       Капон молчит несколько долгих секунд. Дышит тяжело, смотрит на Эрена так, будто тот — оживший кошмар, которого он боялся много лет, но надеялся никогда не увидеть.       — Не, ну это! — возмущается он, указывая рукой на Эрена. Но голос уже не тот. Он не требует, он оправдывается. Пытается вернуть контроль, но не может — слишком сильный страх сидит в этом названии.       Леви молчит. Стоит, не убирая руку с его торса.       Капон выдыхает. Шумно, тяжело, нервозно. Отводит взгляд, проводит рукой по лицу, будто стирает с него остатки маски — хозяина жизни, удачливого бандита, циничного дельца. Остается просто уставший, напуганный мужик.       — Окей, — говорит он уже тихо, почти по-человечески, сдаваясь. — Я помогу. Оставайтесь на ночь. Но, Аккерман, мы в расчете? И ротик ему ты прикроешь? Чтобы никто и никогда не услышал это название из его рта.       — Будем в расчете, а он даже не пискнет, — обещает Леви.       Капон кивает, не глядя на них. Потом кричит, но уже без прежней уверенности, просто по привычке, на автомате:       — Рита!       Из-за шторы, будто подслушивавшая всё это время, выныривает девушка в коротком платье, с идеальной укладкой и безучастным лицом.       — Проводи мальчиков в первую комнату, — приказывает Капон, а затем добавляет, почти машинально, как заученную фразу: — И обслужи их как дорогих гостей. Всё, что скажут.       Он не смотрит на Леви. Не смотрит на Эрена. Просто отворачивается и берет бутылку виски, чтобы налить себе еще, полную, до краев. Рука чуть заметно дрожит.       Рита кивает и жестом показывает следовать за ней. Леви идет, но на секунду задерживается, глядя на Капона. Тот отворачивается, делая вид, что изучает бутылку виски, но Леви видит, как напряжены его плечи. Выходит, ничего не сказав.       Рита ведет их через основной зал, но не к выходу, а вглубь, мимо столиков, где на кожаных диванах сидят дорого одетые мужчины с мутными глазами и женщины с идеальными, но безжизненными укладками. Никто не поднимает головы. Все слишком заняты собой — кто-то уже забыл, где находится, кто-то слишком пьян, чтобы вообще кого-то замечать, кто-то слишком дорого заплатил за право не замечать. Они проходят незаметно, как еще двое из многих.       Потом они сворачивают в коридор, обитый темным деревом, и тут звуки зала глохнут — остается только приглушенный бас, просачивающийся сквозь стены, как кровь через бинт. Здесь тихо. Только за закрытыми дверями слышны то приглушенный смех, то обрывки разговоров на разных языках, то звуки, о которых лучше не думать. Воздух тяжелый — пахнет дорогим алкоголем, табаком и чужими тайнами, которые хранятся здесь за семью замками.       Наконец они останавливаются перед самой дальней дверью. Рита достает ключ-карту, прикладывает к считывателю. Дверь открывается с тихим, почти ласковым щелчком.       — Первая комната, — говорит она буднично, как о чем-то само собой разумеющемся. — Самая дорогая. Самая приватная. Сюда даже свои не суются без надобности. Хозяин бережет ее для особых гостей.       Она отступает в сторону, пропуская их внутрь.       Леви оглядывает комнату. Интерьер здесь красноречивый до неприличия, до тошноты. Кровать размера king-size с атласным покрывалом бордового цвета, занимающая добрую половину помещения. Над ней — зеркальный потолок, отражающий всё, что происходит внизу. В углу — диванчик, обитый красным бархатом, и стеклянный столик на резных ножках. На столике — ведерко для шампанского и тяжелая хрустальная пепельница. Розовый неон по периметру, мягкий, приглушенный, создающий иллюзию интимности. Эта комната явно видела больше задниц, чем любой стульчак в этом городе. Леви кривится, но молчит.       Рита протягивает ему меню в кожаном переплете, открывает на первой странице.       — У нас есть бесплатное шампанское для новых гостей, — начинает она привычно, будто повторяет это в сотый раз за вечер, на автомате. — И крейзи-меню — самые горячие девушки, на любой вкус, могу показать фото…       Леви перебивает и даже не берет меню. Оставляет его висеть в ее руке.       — Не надо. Принесите хоть что-то, напоминающее суп. Ваши фирменные сэндвичи. Пару пива и пару бутылок воды. И побыстрее.       Рита не моргает. Не удивляется. Просто убирает меню и кивает с тем же будничным, профессиональным спокойствием.       — Вода в мини-баре, — говорит она, кивая на невысокий шкафчик у стены, облитый тем же темным деревом, что и коридор. — Остальное принесу в ближайшее время.       Она разворачивается и исчезает за дверью, бесшумно притворив ее за собой.       Леви оглядывает комнату еще раз, потом кивает Эрену:       — Располагайся.       Эрен отходит от двери, подходит к мини-бару, открывает его. Достает бутылку воды — простую, без этикетки, стеклянную. Пьет жадно, запрокинув голову, кадык ходит ходуном, по подбородку течет вода. Несколько жадных глотков — и он опускает бутылку, вытирает рот тыльной стороной ладони. Потом замечает на полке миниатюрные бутылочки — виски, водка, джин, всё аккуратно выставлено в ряд, как солдатики. Берет одну, поворачивается к Леви.       — Можно?       Леви даже немного теряется. Пиво-то он заказал только себе — автоматически, не задумываясь, просто полагая, что пацан не пьет. А тут смотрит на него — тот стоит с этой крошечной бутылочкой в дрожащей руке, ждет разрешения, как будто спрашивает, можно ли взять конфету.       — Давай, — кивает Леви. — Но не увлекайся.       Эрен откручивает крышку и запрокидывает голову, заливая в себя половину содержимого за раз. Это не глотки — это так пьют лекарство, когда хочется, чтобы оно подействовало быстрее. Он почти не морщится, только чуть щурится и выдыхает ртом, как после удара.       — Я понял, что пиво для вас, — говорит он, опуская бутылочку. — Но очень хотелось накатить. Извините.       Леви смотрит на него и впервые видит не затравленного зверька, не жертву, не пациента психушки. А просто двадцатилетнего парня, который попал в дерьмо, но который до этого был обычным студентом. Который мог выпить на вечеринке, заказать пиво в баре, пошутить с друзьями. Который был нормальным, пока они его не сломали.       — Ничего, — говорит Леви, и его голос звучит мягче, чем он хотел бы. — Только смотри, не перебирай. Завтра голова болеть будет.       — У меня и так болит, — тихо отвечает Эрен. Но уголки его губ чуть дергаются — попытка улыбнуться.       — Часто? — спрашивает Леви.       Эрен садится на краю кровати, поджав ноги, смотрит в пол. Спина его сгорблена, плечи опущены.       — Достаточно часто. Но это не головная боль. Это… скорее приступы мигрени. От перегрузки. От слишком большого количества… шума.       Леви садится напротив, на диванчик.       — Тут, когда мы вошли, ты поморщился. Я видел.       Эрен кивает, не поднимая глаз.       — Громких мыслей было слишком много. Слишком много эмоций. Желаний, страхов, злости… Всё смешалось в один комок.       — Громких? — переспрашивает Леви.       — Люди чаще всего мыслят образами. На автомате. Вот вы сейчас смотрите на бутылку в моей руке, — Эрен поднимает миниатюру, и свет розового неона отражается в стекле, — и знаете, что это. Вы не думаете: «сейчас я открою крышку, поднесу к губам, буду глотать». Вы просто делаете. Это фон. Тихий, постоянный, как гул трансформатора.       Он опускает руку.       — Но иногда люди думают словами. Громко. Четко. «Сука, да как ты бесишь, сейчас ударю». Или «Заткнись. Заткнись. Заткнись». Такие мысли всегда громкие. Иногда зацикленные, как заевшая пластинка. И когда мы вошли в зал… таких было много. Желания. Проклятия. Самобичевание. Кто-то ненавидит себя за то, что пришел. Кто-то — за то, что не может уйти. Кто-то просто хочет, чтобы его оставили в покое и уволиться к чертовой матери.       Эрен замолкает. Леви сидит неподвижно, смотрит на него не отрываясь.       — И ты это слышишь? Всё это?       Эрен чуть заметно качает головой.       — Не всё. Обрывки. Самые громкие. Самые… больные. — Он затихает на секунду, сжимает бутылочку в руке. — Это отнимает силы. Очень много сил.       Леви молчит. В голове — белый шум. Он смотрит на этого странного, сломленного, невероятного парня, который сидит на краю кровати в номере элитного борделя с маленькой бутылочкой виски в руке и объясняет ему, как работает ад у него в голове. И верит ему. Потому что в это невозможно не верить.       Тишина повисает между ними. Леви откидывается на спинку диванчика, смотрит на Эрена. Тот сидит неподвижно, бутылочка почти пустая, осталось на дне. В неоновом свете его лицо кажется совсем бледным, почти прозрачным, но при этом — расслабленным. Впервые за всё время. Не сжатый, не затравленный, не готовый к удару. Просто сидит и молчит.       Леви ловит себя на мысли, что уже несколько минут просто пялится на него, перебирая в голове какую-то хуйню. Кажется, этот пацан уже знает, что у него задница чешется. Черт его знает, что он там слышит. Но Эрен выглядит спокойным. Дышит ровно. Не дергается.       Стук в дверь разрывает тишину. Леви даже дергается — на секунду, незаметно, но дергается. Входит Рита с огромным подносом, накрытым белой салфеткой. На нем — тарелка с супом, от которого идет пар, горы сэндвичей: с ветчиной, с курицей, с тунцом, с яйцом — всего по два, на любой вкус. Две бутылки пива. Всё пахнет так, что у Леви сводит желудок — он только сейчас понимает, что не ел со вчерашнего дня.       Рита ставит поднос на столик и уже разворачивается к выходу.       — Погоди, — останавливает ее Леви. — Принеси еще любой блокнот. И что-нибудь пишущее. Ручку, карандаш — без разницы.       Рита кивает, не удивляясь, и исчезает за дверью, бесшумно притворив ее за собой. Леви смотрит на еду. Потом на Эрена.       — Ешь давай, — коротко бросает он. — И расчехлись уже.       Эрен быстро стягивает толстовку, остается в старой, выцветшей футболке. И только потом кидается к еде — сначала хватает суп, обжигается, но не останавливается, тут же закусывает сэндвичами. Жадно, быстро, будто боится, что еда исчезнет, растворится в воздухе.       Леви с ужасом прикидывает, сколько же пацан не ел нормально. День? Два? Неделю?       Леви берет бутылку пива, открывает, забирает один сэндвич и отходит к диванчику. Садится, откидывается на спинку, делает долгий, медленный глоток. Пиво, к его счастью, обжигающе холодное.       Стук в дверь. Входит Рита, в руках — тонкая деревянная планшетка с зажимом для бумаг. На одной стороне бумаги какие-то записи, каракули, цифры, с другой — чистые листы. Сверху — простая синяя шариковая ручка.       — Принесла, — говорит она буднично и протягивает Леви.       Он кивает, забирает. Рита уходит, даже не оглядываясь.       Леви поднимается, подходит к двери и поворачивает простой замок — металлический шпингалет, какие ставят в дешевых гостиницах. Теперь ключ-картой не открыть. Только изнутри. Возвращается на диванчик, достает пачку сигарет. Закуривает, оставив сигарету в зубах, щурится от дыма, который плывет к розовому неону. Эрен все еще ест, но уже медленнее — наедается, жует вдумчиво, с наслаждением.       — Так, — говорит Леви, выдыхая дым в сторону, чтобы не в лицо Эрену. — Рассказывай. Всё. Как есть.       Он берет планшетку с чистыми листами, кладет на колени, откручивает колпачок ручки.       Эрен смотрит на это секунду, потом переводит взгляд на свои руки. Сжимает пальцы в замок — костяшки белеют. Начинает говорить — тихо, но ровно, как будто читает лекцию.       — Я слышу мысли. Но не целиком. Отдельные слова, обрывки. Порой не могу их связать, потому что они приходят не по порядку. Вот с Капоном, когда я сказал про «Стейтон-драйв»… я услышал это у него в голове. Слова. Просто слова. И страх. Огромный, липкий страх. Но я не знаю, что это такое. Я не могу пойти за этой мыслью дальше, не могу вытащить подробности. Просто знаю — его это пугает. Сильно.       Леви записывает. Ручка скрипит по бумаге.       — Я чувствую эмоции. Намерения. Но порой они слишком спутаны, их много, они накладываются друг на друга. Страх похож на злость, злость на отчаяние. Не всегда могу разобрать, где что. — Он замолкает, собираясь с мыслями. — В участке, когда вы меня допрашивали… я знал, что за зеркалом никого нет. Потому что там было тихо. Совсем. Ни одной мысли, ни одного чувства. Пустота. Я просто знал.       Леви записывает. Эрен сглатывает, проводит языком по пересохшим губам.       — В переулке, когда я направил на вас пистолет… я залез к вам в голову. Не специально. Это само получилось, я не умею это контролировать. Я просто почувствовал, что вы не желаете мне зла. Что вы не выстрелите. Что вы устали. Очень. И злитесь. Но не на меня. На всё это. На систему, на себя, на мир. Поэтому я бросил пистолет.       Он замолкает на секунду, сжимает пальцы сильнее, будто молится.       — А чего от меня ждут… они хотят, чтобы я стал ретранслятором. Центром сети. Чтобы я мог не только слышать, но и передавать. Вкладывать мысли в головы. Картинки. Приказы. Чтобы я заставлял людей делать то, что нужно. Забывать то, что не нужно помнить. Чувствовать то, что им полагается. Чтобы я управлял толпой. Подавлял волю.       Леви записывает. Ручка скрипит всё громче.       — Я не знаю, что для этого нужно. Дальнейшие инъекции. Или имплант. Или еще что-то. Я не помню. Я старался не слушать, когда они говорили об этом. Я закрывал уши. Буквально. Сейчас я этого не умею. Я пробовал на себе — не получилось. Я не хочу никому лезть в голову. Это страшно. И противно.       Он поднимает глаза на Леви. В них — мольба, смешанная с усталостью.       — Я просто хочу, чтобы это прекратилось. Чтобы меня оставили в покое. Я хочу быть обычным студентом, который не слышит чужих мыслей.       Леви откладывает ручку. Смотрит на него долгим, тяжелым, изучающим взглядом.       — Ты — бомба, — говорит он наконец, чеканя каждое слово. — Замедленного действия. И они хотят, чтобы ты рванул.       — Я знаю, — тихо отвечает Эрен. — Поэтому я и бегу.       Леви закуривает новую сигарету. Дым плывет к розовому неону, медленно, как сон.       — Ладно. Доедай. Завтра будем думать, что с этим делать.       Эрен доедает последний сэндвич, вытирает рот тыльной стороной ладони. Откидывается на спинку кровати, смотрит в потолок — в зеркальный потолок, где отражается их искаженная комната. Леви молчит, курит, глядя в сторону, на закрытую дверь.       Какое-то время они просто сидят в тишине. Слышно, как гудит неон, как где-то за стеной бухает музыка, как Эрен дышит — ровно, спокойно, впервые за долгое время.       Потом Эрен опускает взгляд на Леви.       — Вы уверены, что тут безопасно? — тихо спрашивает он. В голосе — не паника, а просто потребность в подтверждении.       Леви смотрит на него поверх бутылки.       — А ты сам не знаешь? — в его голосе нет насмешки, скорее проверка.       Эрен качает головой.       — Нет. Я не гадалка. Будущего не вижу. Это не работает как кнопка — нажал, и всё узнал. Только если само приходит. Обрывками. И то не всегда.       Леви кивает, обдумывая.       — Тогда скажу так: скорее всего, безопасно. Я когда-то вытащил Капона из серьезного дерьма. Он мне задолжал. А такие, как он, долги помнят. Дорожат репутацией. Ты слышишь меня сейчас? — спрашивает он.       Эрен чуть заметно качает головой.       — Нет. Вы слишком тихий. Слишком… закрытый. Как будто стена. — Он замолкает, потом добавляет совсем тихо, почти не слышно: — Это приятно. Спасибо. За всё.       Леви отворачивается, делает последний глоток пива и ставит пустую бутылку на столик. Он не знает, что на это отвечать. Он вообще перестал что-либо понимать в этой жизни где-то после слова «волкодавы». После того, как его мир перевернулся с ног на голову.       Леви долго мысленно изучает диванчик, на котором сидит. Маленький, бархатный, обитый красным дерьмом — на таком разве что любовницу усаживать, пока сам на кровати развлекаешься. Спать на нем? Только если ты гимнаст или у тебя нет позвоночника. Или если ты готов проснуться с затекшей шеей и убийственным настроением.       Выбор неминуемо падает на кровать. Для обоих.       Леви ложится первым, прямо в одежде. Старые джинсы, серая толстовка — к черту, на всё это уже плевать. Сначала проверяет пистолет. Выщелкивает магазин, смотрит на патроны — все на месте, — вставляет обратно, ставит на предохранитель и кладет под подушку, справа от головы. Движения автоматические, отточенные за годы, как у робота.       — А откуда у вас карточка? В это место? — голос Эрена тихий, почти сонный.       Леви поворачивает голову к нему.       — Я тут почти свой, — говорит он спокойно, без бравады. — Вырос в этом районе. С Капоном в одной школе учились. — Он делает паузу, вспоминая. — Он вообще-то неплохой мужик, если по сути. В наркотики не лезет, убийствами не торгует. Просто держит место для азартных игр и немного для утех. Сюда люди сами приходят. Никого силой не тащат... И давай-ка, блять, на «ты». Раз мы с тобой уже в одной кровати.       Эрен замирает. Смотрит на него широко раскрытыми глазами — темными, глубокими, как колодцы. Потом уголки его губ дергаются — он явно не знает, смеяться или нет.       — Хорошо, — тихо отвечает он. — На «ты».       Леви отворачивается обратно к потолку, к зеркальному потолку, где их отражения лежат рядом, как два трупа.       — Спи. Завтра будет херовый день. Очень херовый.       Эрен осторожно удобнее укладывается на своей половине, стараясь занять как можно меньше места, сжавшись в комок. Леви чувствует это — как он сжимается, боится дотронуться, потревожить, даже дышит через раз.       За стеной всё еще бухает музыка. Где-то далеко смеются люди. В комнате тихо, только неон гудит едва слышно, да где-то в стенах переговариваются чужие голоса.       Леви хочет закрыть глаза. Но сон не приходит. Он лежит с открытыми веками в полумраке, чувствуя чужое тепло на другой половине кровати, и смотрит в зеркальный потолок. Там, в розовом неоне, отражаются их двое — усталый детектив и странный парень, который слышит мысли.       Через некоторое время дыхание Эрена становится ровным, глубоким — он уснул. Леви осторожно, чтобы не разбудить, достает из-под подушки пистолет, проверяет предохранитель в который раз и кладет обратно. Закрывает глаза.       Впервые за много лет он спит не один. И почему-то это не бесит.