С чувствами

      Арсению охренительно идёт костюм официанта.              Строгая белая рубашка, заправленная в чуть более узкие, чем это нужно, брюки, бабочка, прилизанная набок чёлка. И в качестве завершающего штриха этого безобразия – длинный чёрный передник, плотно опоясывающий точёную талию и частично скрывающий (спасибо, Господи!) подвижные, гибкие ноги.              С одной стороны, Антон, на котором болтается довольно свободная куртка шеф-повара, завидует. С другой, прекрасно понимает, что на нём этот образ смотрелся бы и вполовину не так хорошо, как на Арсении. Да и рассмотреть себя как следует он вряд ли бы смог. Зато на артистично двигающегося Арса, пытающегося без слов объяснить очередную заковыристую формулировку – смотри не хочу, причём вполне законно, ведь импровизация того и требует.              Ах да. Без слов.              На губах Попова кусок плотного чёрного скотча.              Если бы Антон знал имя гениального автора этой идеи, обязательно поставил бы ему памятник при жизни. Впрочем, вскоре этот памятник понадобился бы герою уже по прямому назначению, потому что, рассыпавшись в благодарностях, Шастун бы тут же его придушил.              Потому что при одном только взгляде на Арсения с заклеенным ртом все мысли разбегаются, а сердце подпрыгивает к горлу. А тот ещё и умудряется смотреть горделиво из-под ресниц, сверху вниз, да-да, именно сверху вниз на Антона, который выше на добрый десяток сантиметров. И улыбаться этой самой своей арсеньевской улыбкой так, что и видеть её не нужно. Только чувствовать. Остро, сладко-болезненно, горячо. А потом – ловить контрольный в голову, попадая под пронзительный взгляд голубых глаз, который становится особенно цепляющим, потому что всё остальное, что может отвлечь, закрыто чёрной лентой.              Антон может сколько хочет орать, обдирая горло, бить молоточком по разделочной доске и просить сделать звук в наушниках погромче. Не поможет.              Поможет только дождаться конца мотора и утянуть Арсения куда-то вглубь коридоров съёмочной студии, в которых затерялись забытые всеми каморки, приложить лопатками к стене, рывком отклеить скотч с его рта, другой рукой сбросив объёмные наушники на собственные плечи, и жадно столкнуться с припухшими, горячими и чуть влажными из-за не пропускающей воздух клейкой ленты губами, которые с готовностью открываются, пуская чужой язык внутрь. Арсений выдыхает в поцелуй, хрипло и явно довольно урча, одной рукой тянет за волосы на затылке, а другой стискивает ягодицу, заставляя Антона плотнее прижаться бёдрами. Тот не удивляется, ощутив упругую твёрдость полувставшего члена. Без шуток, у Арсения стоит на собственную охуенность и на то, как своим видом он притягивает взгляды, а особенно один конкретный.               – Арс, ты такой…              А он и сам знает, какой. Поэтому, чтобы Антон не распылялся на лишние слова, снова ловит его губы своими, пропускает сквозь полусомкнутые зубы нижнюю и в конце чуть прикусывает; опять вгрызается, кусаясь, коля едва отросшей щетиной и жарко и шумно выдыхая через нос. У Антона плывёт в голове, он едва успевает отвечать, пока чужой язык буквально атакует его рот. Лишь пытается не запутаться в собственном сбитом дыхании да удержаться на внезапно ослабевших ногах, хватаясь единственной свободной рукой то за арсово плечо, то за чуть отрезвляющую прохладу стены. В итоге не выдерживает и прислоняется к последней лбом, пытаясь унять трепещущие в абсолютном беспорядке лёгкие, пока Арсений, не скупясь на лёгкие укусы, выцеловывает подставленную ему шею и подрагивающий кадык.              Оторванный с губ Попова скотч всё ещё жжёт опущенный стиснутый кулак.              Каким-то чудом Антон немного трезвеет, чтобы смочь игриво цепануть зубами ухо мужчины, чуть потянуть, чувствуя чужой отклик на незамысловатое действие. Арсений притискивается всем телом, горячим дыханием на грани со стоном обжигая кожу, с нажимом ведёт пальцами сверху вниз по спине, оставляя на лопатках чуть саднящие дорожки полос, нетерпеливо толкается вперёд бёдрами. Кажется, между делом на шее Антона остаётся весьма очевидный засос с окантовкой из следа зубов по периметру, а левая ягодица особенно горит и чуть пульсирует – Шастун не удивится, если завтра утром увидит на ней синяк в виде стиснувших её пальцев.              И снова жутко пьянящий вкус чужих губ, собственнически оглаживающие тело руки, сомкнутые до мерцающих разводов перед глазами веки, жар тел, так сильно мешающаяся одежда, возбуждённое клокочущее хрипение в лёгких, в каждый момент рискующее сорваться в стон.              Под ноги соскальзывает тканевое полотно. В каждой шутке есть доля правды, Арсений умеет всё, но, когда он, фактически зажатый между стеной и Антоном, умудряется, не отвлекаясь от ласк, развязать официантский передник и высвободить его из сплетения тел, чтобы тот опал на пол и не мешался, – тут уже не до шуток. Сразу же меж ног Антона втискивается колено, дополнительно сдавливая и так напряжённый от возбуждения пах. Он неосознанно жмётся ближе, за удовольствием, за усиливающимся чувством пульсации в члене.               – Капец ты таешь, Шаст, – щекочет ухо насмешливый, бархатный шёпот.              Вообще, его, наверное, бесит, когда Арсений – это… Арсений. Когда он самоуверенный, такой остро-сладкий, чуть язвящий, знающий все мысли и действия наперёд и чертовски горячий. Но этот характер был буквально рождён для того, чтобы быть упакованным в подчёркнуто строгую чёрно-белую форму. В этом образе у Арсения подтягивается и без того идеальная осанка, появляется особая графская стать, какие-то особые движения, манеры и выражения лица. В тихом омуте черти водятся. Антон не может им противостоять. Как минимум, только простить. Как максимум, сгореть и отдаться.              А если усмирить острый язык, чтобы сконцентрировать всё это в одних глазах…               – Сегодня не пиздишь, – выдыхает Шаст и наклеивает скотч обратно на его законное место, будто со стороны заворожённо наблюдая за тем, как на светлой коже появляется контрастно чёрный прямоугольник.              «Сегодня не целуешь», – изгибая бровь и самодовольно щурясь, без слов парирует Арсений.              Зачем по больному?              Пользуясь паузой, он прочно ухватывает контакт глаз, глядя исподлобья, из тени собственных ресниц, и нарочито медленным и акцентированным движением повторяет движение рук Антона, плотнее прижимая непрозрачную ленту к губам. У того сводит дыхание, и он сглатывает, чувствуя, как кадык перекатывается по шее. И, снова только глазами усмехаясь, – оттого так концентрированно и приятно-льдисто-колюче – Арсений впутывает пальцы в кудрявые волосы и с явным намёком давит на макушку Шаста.              Антон подчиняется и опускается на колени, не разрывая взгляда и очерчивая ладонями чужую фигуру от выточенных рёбрами мелких волн через впадину талии до острых скал выступающих тазовых костей.              Дорвался.              Он нетерпеливо, подрагивающими пальцами справляется с пуговицей, вжикает молнией, приспускает одновременно брюки и бельё, даёт себе буквально секунду, чтобы с головой нырнуть в неповторимый, влажный, солоноватый запах возбуждения, и, спеша попробовать его ещё и на вкус, жадно берёт в рот твёрдый член. Дразнит языком натянутую уздечку, обводит упругие вены, пытается насадиться полностью, но лишь раззадоривается, получая саднящее горло, в которое утыкается головка, и полный рот резко выделившейся слюны. С каждым движением Антон губами размазывает её по члену, ближе к основанию помогая себе рукой, и его всё сильнее заводит ощущение упростившегося скольжения по бархатистой коже и влажные звуки, иногда смешивающиеся с короткими жадными вздохами, когда он ненадолго отстраняется, чтобы подразнить и перевести дыхание.              Ладони Арса всё ещё в волосах. Сначала поглаживают, потом спутывают пряди, потом вгрызаются в кожу у корней, потом наматывают отросшие кудри на пальцы и нетерпеливо тянут, прося всё большего.              Чего-то большего хочется и Антону.              Он медленно поднимает глаза в тянущемся предвкушении, но его всё равно резкой волной смывает в бездонный омут, когда он видит медленно и тяжело вздымающуюся в такт шумному дыханию грудь, болтающуюся развязанную бабочку и расстёгнутый на несколько пуговиц смятый воротник рубашки, прямоугольник скотча на губах, оставляющий интригу в выражении лица, пятнами раскрасневшиеся щёки, расширившиеся напряжённые ноздри, прилипшую к вспотевшему лбу разметавшуюся чёлку, запрокинутую от удовольствия голову, вжимающуюся затылком в стену. И, конечно, цепкие глаза с поволокой возбуждения, по-хозяйски смотрящие на него сверху вниз. И всё это так концентрированно, ярко, откровенно, потому что ощущается как невозможное и до предела натянутое «за секунду до».              Девяносто девять и девять из ста, прыжок с высоты, когда опоры под ногами уже нет, а гравитация ещё не тянет вниз, миг перед жадным вздохом, когда ты выныриваешь с глубины, доли миллиметра между так и не соприкоснувшимися губами, звеняще-невыносимое удовольствие перед оргазмом.              От усилившегося возбуждения его собственный член начинает уж слишком сильно давить на ширинку. Свободной рукой Шастун сжимает его сквозь джинсы, непроизвольно вздрагивая от разряда удовольствия, шарахнувшего не хуже незабвенных шокеров.              В целом, сейчас он не против даже кончить в штаны. И осознание этого распаляет ещё сильнее; Антон ныряет в свои фантазии, представляя, как от одного только немого приказа властных глаз, в которых он уже давно и бесповоротно тонет, ему срывает все стоп-краны, предохранители и крышу.       Арс отрезвляюще натягивает волосы и пару раз нетерпеливо дёргает подбородком вверх, не отпуская его взгляда.              «Соси, не залипай».              Блять.              Антон послушно ускоряет скорость и амплитуду движений, плотнее обхватывая член губами и старательно пряча зубы, а за тело Арсения хватается как за спасительную соломинку: он весь так горит, что от фантазий до реальности буквально одно прикосновение. Снова пытается насадиться ртом на всю длину, пока руки оглаживают напряжённые бёдра и ягодицы, проводят по рельефу живота, забираются под рубашку, обхватывают так идеально ложащиеся в ладони бока, пересчитывают рёбра на расширившейся в задержанном вдохе грудной клетке, щиплют соски на острой грани раззадоривающей игры и боли.              В таком загнанном, рваном темпе сосать сложно, но подрагивающие под пальцами мышцы и приглушённые хриплые стоны вдохновляют на то, чтобы делать это как можно дольше. А чтобы получить противозаконный допинг, Антон, не в силах отказать себе в стоне, насаживается ртом на член до конца, снизу вверх смотря раскрасневшимися, влажными щенячьими глазами, пока упругая головка на грани добра и зла утыкается в горло. Ещё. И ещё.              И ещё.              На полуприкрытых от удовольствия глазах, что неотрывно следят за ним сверху – густая тень от ресниц.              В искрящемся азартом взгляде – светящееся молниями грозовое небо.              Размашистые, почти грубые движения члена внутри рта – как всё сильнее накатывающие на берег волны во время шторма.              Пальцы в волосах – безумный, бесконтрольный ураган.              У Антона рябь и марево перед глазами, а в голове торнадо из разрозненных мыслей, чувств и желания отдаться чужому удовольствию.              Он почти не осознаёт, когда Арсений замедляет темп, со временем и вовсе давая свободу Антону и его рту. Саднящие колени разъезжаются, опуская Шастуна на пол в полузабытьи. Физически он ощущает только две вещи: упирающийся в джинсы тягуче-болезненный каменный стояк и распалённый, властный взгляд голубых глаз с приятно подавляющей высоты, от которого он не смеет оторваться – только тонуть.              А потом мы все утонем.              Под одобрительный прищур Арсения Антон поднимает с плеч наушники, чтобы отрезать себя от окружающих звуков. По иронии судьбы, там приятно тяжёлые ноты металла, мелодичная хрипотца в голосе неизвестного исполнителя и каждый раз заставляющее задыхаться «Sex On Legs» в припеве.              Арс делает характерный жест рукой.              «Вставай».              В предвкушении проводя по горящим, распухшим губам кончиком языка, Антон подчиняется, не без труда пытаясь совладать со ставшими почти ватными ногами. С каждым движением член трётся о плотную ткань джинсов, что отнюдь не помогает, зато заставляет кипеть от возбуждения.               – Трахни уже меня. Пожалуйста, – скулит он, неловко наваливаясь на Арсения и обжигая ему ухо дыханием. Надеется, что не слишком громко. Ведь музыка глушит, хер разберёшь.              Да кому он пиздит. Плевать.              Попов цепко хватает его сначала глазами, а потом и руками, заталкивая на поверхность стоящего рядом пустого стола, оказываясь между с готовностью разведённых ног. Шастун сам быстро разбирается с пуговицей и молнией и со вздохом облегчения приспускает джинсы, высвобождая ноющий член из уз плотной ткани.              Нетерпеливо и часто дыша, Арсений подаётся ближе, запускает руку под поварской китель, жадно стискивая разгорячённую кожу до укола ногтей. Замирает, в задумчивом прищуре смотря на бьющуюся жилку на шее; медленно переводит взгляд ниже, на член с полупрозрачной каплей предэякулята на налившейся кровью головке.              Антон почти уверен, что слышит эту мысль наяву, и не может сдержать рвущуюся наглую улыбку.               – И что будем делать, м-м-м? – вкрадчиво урчит он.              По правде, ему, как главному заинтересованному лицу, действительно хочется получить ответ.              Но у Арсения, кажется, есть план на любые случаи жизни. Он окончательно стягивает с Антона джинсы с бельём и небрежным движением отбрасывает куда-то за спину. На нижнюю губу опускается большой палец, легко проскальзывая в не успевший закрыться рот и надавливая на ряд нижних зубов.              Сладко и судорожно вздыхая, Шаст послушно расслабляет нижнюю челюсть, позволяя пальцу войти глубже первой фаланги, и после обхватывает его губами.              Гремящую в наушниках музыку и не слышно почти – он весь в биении бешено заходящегося сердца, солоноватом вкусе грубой кожи, образе мужчины перед ним, который весь в блядском возбуждённом беспорядке и в такой контрастно правильной и строгой белой рубашке. Который, несмотря на буквально орущий о собственном существовании кусок чёрного скотча на рту, выражает всё восхитительно понятнее и острее, чем мог бы словами.              Арсений ловко подменяет пальцы, чуть хмурится в сосредоточении и настойчиво, колюче щурится, с лёгким усилием проникая указательным и средним глубже в рот замешкавшегося Антона – он вздрагивает от осознания, лишь когда зубы скребут по складкам кожи на суставах. И тогда включается, вовлекая движениями языка в игру, запутывая, проникая между, целуясь с Арсением хотя бы так, пока шершавые подушечки ведут по внутренней поверхности щёк и пересчитывают выпуклости дёсен, собирая тягучую слюну.              От происходящего горит в лёгких и кружит голову, затягивает в водоворот. А может, это оттого, что Антон забывает дышать.              Его правая нога уже на плече Арсения, а обильно смоченные слюной пальцы с нажимом растирают анус, чтобы после без лишних прелюдий протолкнуться сквозь кольцо мышц, окуная в чувство заполненности и растяжения на грани приятной боли. Потом выскальзывают и снова входят сразу до костяшек. С каждым разом движения Арса внутри всё быстрее, он разводит пальцы, дополнительно растягивая мышцы. Не то чтобы Антон не готов принять член, но лучше сделать всё как следует, чтобы сходу не скупиться на жадный, грубый секс.               – Блять, да! – нетерпеливо выстанывает Антон сквозь зубы, на грани сознания двигая тазом и ища более идеальный угол, чтобы выжать все капли удовольствия из трахающих его пальцев.              Как необычно не слышать себя, Арса, звуков вокруг. Слишком наедине с захлёстывающими его волнами ощущений. Так и утопиться можно.              Не то, чтобы Антон сильно против. Кажется, он уже.              Арсений подносит к его рту сложенную чашей ладонь. Намёк понят: Шаст скапливает слюну и плюёт. От его нижней губы тянется тонкая поблёскивающая нить вязкой влаги, которую Попов тоже подхватывает, ведь в их условиях смазка – на вес золота.              В предвкушении Антон сдвигается чуть назад, упираясь спиной в стену в качестве поддержки, потому что весь Арсений источает один единственный посыл: Шастуна просто-напросто размотает, останься он полулежать на столе. Чужие руки оглаживают промежность, мимолётно проникая внутрь, на грани грубости сжимают яйца, сильнее разводят его ноги в стороны, заставляя гореть от долгих и одновременно таких сладко-тягучих секунд ожидания.              Музыка глушит даже мысли. У Антона нет тишины, нет покоя – только ноющее изнывание и обнажающий всё душевное нутро взгляд напротив, который на миг отпускает его, скрываясь в тени полуопустившихся ресниц, когда горячий член с приятным растягивающим усилием проникает внутрь.              В этот момент у них принято целоваться. Поэтому Арсений склоняется и отчаянно ведёт кончиком носа от уголка губ выше по щеке, щекоча лицо Шаста растрёпанной чёлкой, пока тот, задыхаясь от остроты накалённого меж ними воздуха, полосует его спину сквозь рубашку.               – Двигайся… двигайся, Арс… – в полузабытьи шепчет Антон, надеется, что вслух, потому что себя не слышит, и это так странно – будто даже самим собой он уже не владеет.              И Арсений срывается. Толкается быстрее, резче, глубже, заставляя этим Антона вцепиться ему в плечи, а ногами обвить бёдра, лишь бы не болтаться так потерянно и жалко от силы ударов тела о тело. Клокочет, рычит не звуком, но всем телом и всё так же пытается передать то, что они обычно вкладывают в поцелуи, прикосновениями носом то к виску, то к углу челюсти, то к яростно бьющейся вене на шее. Антон трепещет под ним, скулит, бьётся лопатками о стену, но ему всё недостаточно, потому что Арсений так близко и недосягаемо далеко одновременно.              Места на горизонтали им всё же не хватает, и Антон обхватывает Арса ещё крепче, позволяя себя поднять, подцепив сильными руками за бёдра снизу, и буквально втрахивать в стену на весу.              Сквозь плотный отрезок скотча на губах Арсений надрывно, со стонами дышит, кричит, в сердцах матерится, признаётся в самых крепких чувствах. Молча, но оглушая как никогда. Одними глазами. Но всё это пронизывает в каждом миге, прикосновении, вздохе, движении, взгляде, которые сейчас они делят друг с другом; это всё, что у них сейчас есть, и это совершенно новые, не до конца понятные, но срывающие крышу ощущения.              Будто с чувствами – это вот только сейчас, когда на самом деле их до конца не хватает.              Антона подкидывает вверх-вниз по стене в такт быстрым толчкам и пульсирующей концентрации удовольствия глубоко внутри, волны которой с каждым разом всё сильнее расходятся по телу, затихая в кончиках пальцев. Хочется верить, ради того, чтобы передаться Арсению. Будто тому недостаточно ответно вздрагивающего под ним тела, вгрызающихся в кожу ногтей, немого стона в приоткрытых губах, закрытых от бессилия глаз, восхитительно податливой отдачи на любые действия.              Пожалуй, в таком положении честнее всего будет признать свой проигрыш, обхватывая кулаком ноющий в ожидании оргазма член и рвано надрачивая.              Как Арсений почти мгновенно успевает это заметить, Антону непонятно, зато хлёсткий удар по руке – «убери» – весьма красноречив. Он отдёргивает руку, в полузабытьи не понимая, куда её можно пристроить – мимолётно приглаживает собственные волосы, ведёт по чужой напряжённой шее, чуть забираясь под воротник расстёгнутой рубашки, стискивает плечо, снова ведёт вверх и обхватывает затылок. А потом сквозь музыку в наушниках пробивается мысль.               – Эту игру начал я, но мне похуй, – горячо выдыхает Антон, небрежным движением сбрасывая наушники на плечи, срывая чёрную полоску скотча и жадно врезаясь в губы Арсения.              Тот славливается мгновенно, отвечает, кусает, собственнически проникает в его рот языком, сталкивается зубами, давит, стискивает сильнее бёдра Шаста, ускоряет темп, хотя, казалось бы, быстрее уже некуда.              После громкой музыки Антона глушит шорох ткани под пальцами, сбивчивое дыхание из губ в губы, глухие шлепки кожи, хриплое урчание удовольствия в груди напротив. Из остро-болезненного «не хватает» становится слишком хорошо и много. И Арсений это, конечно, видит, переполняет своим присутствием, сминает в отчаянном поцелуе губы, шумно и горячо дышит в щёку, снова и снова толкаясь внутрь в таком идеальном темпе и под таким правильным углом, что Антон больше не может этого выносить, сильнее стискивает ноги вокруг чужой талии, вгрызается пальцами одной руки в крепкое плечо и резко кончает, едва успевая прикоснуться к каменно-твёрдому члену.              Сто один из ста, тяжесть приземляющегося тела, которую принимают ударившиеся о землю ноги, до головокружения полные лёгкие после жадного вдоха, поцелуй до саднящей кожи на губах, лавиной смывающий всю перегрузку чувств оргазм.              Спустя некоторое время Антон обнаруживает себя снова сидящим на столе. Твёрдость стены отрезвляюще холодит спину сквозь влажную ткань поварской униформы. Арсений всё так же напротив, стоит меж его разведённых ног, но теперь устало опирается о столешницу руками, чуть сутулясь и почти ложась на Антона грудью.               – Пиздец накрыло, – выдыхает он, проводя подрагивающей рукой по лицу, чтобы зачесать назад прилипшую ко лбу чёлку.               – Не тебя одного, – хрипло говорит ему в губы Арсений перед мимолётным поцелуем.              Какое-то время спустя они худо-бедно приводят себя в подобие порядка. Антон хихикает, когда официантский передник, послуживший им полотенцем, оказывается погребённым под нагромождением пыльных стульев в углу.               – Ничего не знаю, ничего не видел, у нас же такая суматоха в костюмерных, – наигранно округляет глаза Попов и первым выходит в коридор.              Пару секунд Антон медлит, позволяя себе насладиться видом ягодиц и подтянутых бёдер под почти обтягивающей тканью брюк, потом за несколько шагов нагоняет, оглаживает, сжимает и финальной точкой баловства легко шлёпает. Его руку ловят сзади, переплетают пальцы.        – Официанты, значит, тебе нравятся?       Кто знает, хотел ли Арсений так игриво и самодовольно стрелять взглядом, но получилось у него отменно.        – Один конкретный. И… – Антон сглатывает, потому что голова чуть кружится и в горле сохнет, стоит лишь мысленно дополнить образ небольшой деталью. – И скотч. Чёрный. Как бы странно ни звучало, но тебе пиздец идёт.       Попов усмехается, в его глазах пробегает какая-то особенно яркая и трескучая искра, и кисть Антона он сжимает ещё увереннее и крепче.       Видимо, заказ принят.