Свети ярко, моя луна

Воздух на горной тропе пах листвой и холодным камнем, но с каждым шагом вниз, с вершины горы и до её подножия к нему подмешивалось что-то новое — дымок, сладость, густой запах толпы. Чхон Мён шёл позади, недовольно шаркая ногами. — Это абсолютно точно глупо! Ты вытащил меня в город полюбоваться на сборище шумных и наглых людей, я из-за тебя даже меч не взял. — И отлично, это значит, что у людей есть шансы на выживание, — не оборачиваясь, сказал Тан Бо. Его зелёный халат сливался с сумерками, только полы шелестели по сухой траве. — Хён, сегодня мы просто побудем людьми, которые без проблем могут затеряться в толпе. Уверяю, в таком образе тебе не понадобится меч, тебе придётся взять в руки только палочки для еды. Или, если очень повезёт, мою руку. Чхон Мён споткнулся о корень. — Что? Тан Бо легко усмехнулся, его голос звучал ровно, но в нём слышалась та самая, едва уловимая, игривая нотка, которая всегда заставляла Чхон Мёна настораживаться и в то же время невольно тянуться ближе. Город встретил их шквалом из самых разных звуков, не просто шумом — какофонией жизни. Торговцы выкрикивали цены, дети визжали, смеялись, где-то звякали медные тарелки. Чхон Мён невольно втянул голову в плечи, его взгляд метнулся по сторонам, выискивая углы, сжатые кулаки, косые взгляды прохожих на двух даосов, оценивая дистанцию для манёвра. Он был как струна, готовая в любой момент порваться. Тан Бо же, казалось, растворился, он не шёл сквозь толпу, а тëк вместе с ней, его плечо мягко отводило чужое, шаг был лёгким и неуловимым. Он оглянулся, поймал взгляд Чхон Мёна и улыбнулся — не своей обычной, загадочной улыбкой, а по-мальчишески озорной. — Расслабься. Ты же не на поле боя. Смотри, — он кивнул на старика, продающего горячие каштаны. Тот ловко раскалывал скорлупу одним движением большого пальца. — Видишь? Его искусство вовсе не в силе, а в точности, в знании слабого места скорлупы, то есть почти как с противником. — Но сражаться — не щёлкать орехи, — проворчал Чхон Мён, но невольно задержал взгляд. Действительно, движение было идеальным, выполненным без особого усилия. Но признавать он это не был намерен. — Всё в мире — метафора, мой грозный меч. Вот, держи. В ладони Чхон Мёна оказалось что-то тёплое, пахнущее дымом и осенней землёй. Каштан. — Мне что, есть из скорлупы? — Опытный воин использует то, что под рукой, — Тан Бо уже чистил свой, его тонкие пальцы двигались так же быстро и аккуратно, как у старика-торговца. — Или ты боишься испачкать руки? Вызов. Простой, детский, с хитрой кривой ухмылкой. Чхон Мён фыркнул и сжал каштан. Скорлупа хрустнула, чуть болезненно вдавившись в кожу, и он выковыривал ядро, чувствуя себя нелепо и… странно свободно. Вкус был простым, дымным, удивительно приятным. — Ну? — Тан Бо смотрел на него, прищурившись. В его глазах танцевали отражения фонариков. — Нормально. — «Нормально», — передразнил он Чхон Мёна и вдруг стёр что-то с его щеки. Палец был тёплым и шершавым от каштановой пыли. — Всего лишь небольшая соринка. Неужели даже поесть аккуратно не можешь, о великий? Жар хлынул Чхон Мёну в лицо — не от злости, а от этого лёгкого, бесцеремонного прикосновения. — Отвали, — буркнул он, но уже беззлобно, и потянул Тан Бо за рукав дальше, в самую гущу. — Показывай давай уже зачем мы сюда пришли. Только учти, если эта огромная толпа начнёт меня душить — вытаскиваю меч… Даже если его нет, всё равно я уверен, что у тебя в рукаве минимум с десяток кинжалов припасено. Площадь была сердцем хаоса. Осенний воздух дрожал, согреваемый сотнями людей вокруг. Они шли плечом к плечу, и Чхон Мён ради того, чтобы видеть удовлетворение на лице Тан Бо и читать его через движения тела, впервые старался отстраниться, усыпить свои инстинкты и не проверять пространство на угрозы. Он просто смотрел: на девочку, пытающуюся запустить хлопушку; на пару влюблённых, делящих одну палочку с засахаренным фруктом; на старца, медленно выписывающего кистью благопожелания на красной бумаге. И на Тан Бо, который наблюдал за всем этим с тихим, сосредоточенным интересом учёного, разглядывающего редкий цветок. — Ты правда это хочешь видеть? — не удержался Чхон Мён. — Верно. Я хочу видеть, слышать, чувствовать вкус и запах, — Тан Бо глубоко вдохнул. — Османтус, имбирь, жжёный сахар, пыль… Сложный, но гармоничный состав. Как хорошее противоядие — в нём должна быть и горечь, и сладость, чтобы обмануть организм и чтобы он принял лекарство за часть себя, доверившись ему в момент, когда это критически важно. — Ты всё сводишь к своим ядам. — Нет. Я свожу мир к тому, что понимаю, а понимаю я то, что можно разложить, изучить и… — он обернулся к Чхон Мёну, и в его взгляде вспыхнула искра чистой, безудержной шалости, — …и, вероятно, съесть. Пойдём, я знаю, где тут кормят лучше, чем даже на вашей кухне. Он снова взял его за рукав и повлёк за собой. Чхон Мён позволил. Так было проще и, чёрт возьми, приятнее, чем он готов был признать. Лавка, куда их привёл Тан Бо, была завалена круглыми золотистыми пряниками, уложенными в пирамиды. Над ними вился сладкий, маслянистый пар. — Это Юэбин, — объявил Тан Бо, чуть кивнув на пряники. — Сердце праздника. Внешне они выглядят простыми и незамысловатыми, но внутри это целая вселенная вкуса. Выбирай, хочешь попробовать с лотосовой пастой с яичным желтком или с пятью орехами? — Какая разница? — Хëн даже себе не представляет, насколько большая. Первый очень нежный, но с солёной сердцевиной, второе — твёрдость и с ярким вкусом. Как два типа людей. Чхон Мён посмотрел на него, потом на пряники. — Дай тот, что похож на тебя. Тан Бо рассмеялся — коротко, искренне. Кажется, его спутник начал угадывать метафоры там, где их не было. — Тогда уж оба. Я внутри гораздо более колюч, чем кажусь, — он купил оба вида и, отойдя в сторону, ловким движением руки, в которой вдруг блеснуло лезвие тоньше иглы, разрезал каждый пряник ровно пополам. — Делим по правилам, тогда каждому достанется и нежность, и твёрдость. Чтобы знать, с чем имеешь дело. Они ели, прислонившись к стене, наблюдая, как мимо проносится карнавал лиц. Пряник с лотосом таял во рту, обволакивая сладкой пеленой, а потом внезапно солёного, почти металлического вкуса желтка. Это было странно и завораживающе, непривычно. — Ну? — Тан Бо наблюдал за его реакцией, как за экспериментом. — Сложно, — признал Чхон Мён. — Но… ничего, наверное. — Высшая похвала, — усмехнулся Тан Бо и откусил от своего пряника. Он ел медленно, смакуя, и крошка застряла у него в уголке рта. И снова, почти рефлекторно, Чхон Мён протянул руку. Но он не стёр, не рискнул притронуться, а остановил палец в сантиметре от его кожи. — У тебя… — начал он и запнулся. Тан Бо замер, посмотрев на палец, а потом в глаза Чхон Мёну и медленно, намеренно, облизнул губы, сняв крошку кончиком языка. Его взгляд при этом не отрывался от Чхон Мёна, выжидающий, полный тихого вызова. — Спасибо, — сказал он нарочито вежливо, а после взглянул на старшего внизу-вверх из-под опущенных ресниц. Дьявольски игривый и насмешливый взгляд. Щёки Чхон Мёна горели, он резко отвёл взгляд в сторону, чувствуя себя простаком, попавшимся на самую примитивную уловку. — Чёрт с тобой, — пробормотал он. — Думаю, он уже совсем рядом, — парировал Тан Бо, и его голос прозвучал слишком близко, он наклонился так, что его дыхание, пахнущее орехами и мёдом, коснулось уха Чхон Мёна. — Или нет? Ты же не отходишь от меня ни на шаг, это так мило с твоей стороны. И тут Чхон Мён не выдержал. Он не оттолкнул его, не ушёл, а просто взял за руку. Не за запястье, не за рукав — его грубые пальцы нашли длинные, гибкие пальцы Тан Бо и вцепились в них, яростно, почти по-хулигански, будто хватая рукоять меча перед решающим ударом. Тан Бо вздрогнул, и вся его игривая небрежность вмиг куда-то испарилась после одного взгляда на их сплетённые руки, его лицо на секунду показалось Чхон Мёну совершенно беззащитным, почти испуганным, а потом веки дрогнули, и он сжал пальцы в ответ. Крепко. Так крепко, что кости хрустнули. — Смело, — выдохнул он, и в его голосе не было насмешки. Было что-то хрупкое и настоящее. — Ты же сам как-то говорил — в толпе мы никто, безликие, способные затеряться, будучи у всех на виду, — голос Чхон Мёна звучал хрипло. Его сердце колотилось где-то в висках. — Вот и… будем никем. Вместе. И они пошли, просто двигались вперёд, рука в руке. И мир не рухнул, никто не закричал, не указал на них, не тыкнул пальцем, они будто были двумя мазками на огромной, цветастой картине. Чхон Мён чувствовал, как по его жилам разливается странное, пьянящее чувство — и ведь даже не от вина, которого они ещё не пили, а от этой простой, немыслимой доселе свободы. Он вёл Тан Бо за собой, уже не слепо следуя за ним, а выбирая путь, и Тан Бо шёл за ним безропотно, его большой палец время от времени проводил по его костяшкам, даря слабую ласку, которая, тем не менее, напоминала о его присутствии рядом. Я здесь. Это правда. Вскоре они нашли лавку с вином, и Тан Бо взял для них две маленькие фарфоровые чашки, наполненные до краёв золотистой жидкостью с плавающими цветками османтуса. — Османтусовое вино. По традиции его пьют, глядя на луну, и загадывают желания, — его яркие глаза отражались в пиале и горели по-детски игриво. — Но только шёпотом, а то не сбудется. Они отступили под арку, в относительно спокойный уголок. Луна поднялась уже высоко, огромная, медовая, настоящая хозяйка неба. Чхон Мён поднял чашку, разглядывая блики. — Ну, так чего мне пожелать? — Нельзя говорить, иначе… — Тан Бо приложил палец к собственным губам, затем, медленно, не отрывая взгляда, перенёс его к губам Чхон Мёна, едва коснувшись. Шёпотом добавил: — …испортишь всю магию момента. Чхон Мён замер, прикосновение к коже горело, как раскалённая игла. Он видел, как зрачки Тан Бо расширились в темноте, видел, как тот быстро облизнул губы. — Ты… невыносим, — прошипел Чхон Мён, но не отстранился. — Знаю, — без тени раскаяния согласился Тан Бо и отпил из своей чашки, а потом кивнул на чашку Чхон Мёна. — Пей, пока не остыло. И загадывай желание, но только о самом важном. Чхон Мён выпил. Вино обожгло, потом разлилось сладким, цветочным теплом, которое медленно поползло от желудка к конечностям, снимая последние остатки скованности. Он посмотрел на луну и подумал, что загадывать ему, в общем-то, нечего. Всё, что было важно в эту секунду, уже было тут: гладкая чашка в одной руке, тёплая, цепкая рука Тан Бо — в другой. И этот дикий, нелепый, неожиданно прекрасный шум вокруг. — Хочешь увидеть лучший вид? — снова спросил Тан Бо, уже вытирая губы тыльной стороной ладони. Его глаза блестели. — Я нашёл место в прошлый раз, когда исследовал город. — Опять какая-то тёмная дыра? — Готов спорить, что хëну понравится. Тан Бо снова повёл его, но теперь они не теряли друг друга в толпе, ведь их руки были связующей нитью — такие горячие и трепетные одновременно. Они свернули в переулок, потом в другой, поднялись по полуразрушенной внешней лестнице, прошли по шаткому мостику между крышами. Чхон Мён, привыкший к головокружительным тропам Хуашань, шёл за ним уверенно, ловя его за талию, когда тот делал слишком широкий шаг через пропасть, чувствуя под ладонью гибкость и силу. — Вот, — Тан Бо остановился на плоской крыше высокой чайной. Отсюда была видна вся площадь, залитая светом фонарей, и весь город как на ладони, а прямо напротив этого здания, на другом конце площади, был сооружён деревянный помост — сцена. На ней суетились актёры в ярких костюмах. Обычные люди не сумели бы разглядеть ни единого силуэта и не расслышали бы ни единой реплики, но совершенствующиеся, тем более, кто-то, подобный двум Святым, явно не принадлежали к их числу. — Что это? — Праздничное представление, по сюжету про Хоу И и Чанъэ, — было видно, что Чхон Мён и на секунду не понял о каком сюжете он говорил, но и тем интереснее будет для него в первый раз, неискушенным взглядом. Тан Бо опустился на черепицу, подтянул колени к груди и обхватил их руками. В этой позе он выглядел не одним из величайших воинов, Тёмным святым, а просто молодым человеком, почти мальчишкой. — Устраивайся поудобней, мой нетерпеливый меч. Сейчас начнётся. Чхон Мён сел рядом, близко, так, что их плечи и бёдра соприкасались, но не стал отодвигаться. Тан Бо тоже. И это молчаливое согласие было громче любых слов. На сцене зазвучала музыка — печальная, высокая мелодия флейты-дицзы, появился актёр в доспехах стрелка. Движения были преувеличенно героическими — слишком уж театрально он «сбивал» декорации солнца, представленные в виде красныех фонариков на палках, но толпа внизу ему одобрительно ахала. Чхон Мён, конечно, смотрел на сцену, но большую часть времени краем глаза наблюдал за Тан Бо. Тот следил за действом с сосредоточенным интересом, но когда появилась актриса в белых одеждах Чанъэ, он тихо вздохнул. На сцене разыгралась драма: коварный ученик, угроза, отчаянный глоток эликсира и, наконец, Чанъэ, подхваченная проволочным механизмом, «взлетела» к луне — большому посеребрённому диску, подвешенному над сценой. Актёр, игравший Хоу И, упал на колени, простёр руки к небу. Толпа замерла. Потом раздались сдержанные аплодисменты, чьё-то сдавленное всхлипывание. — Что думаешь? Признаться, я не припоминаю, какими были мои мысли после первого просмотра, поэтому ещё более интересно узнать мнение хëна, — Тан Бо обернулся к Чхон Мёну, и его лицо в свете, отражённом от сцены, было задумчивым. Чхон Мён пожал плечами. — Излишне драматично и глупо. Этому стрелку нужно было яростнее драться, а не просто так размахивать оружием. Или спрятать эликсир получше. — Почему я не удивлён, ты прямой как меч, — усмехнулся Тан Бо и откинулся назад, упёршись руками в черепицу и смотря на настоящую луну над головой. — Знаешь, я всегда думал… что она была права. — Что? — Она выбрала вечное одиночество, но спасла то, что было дорого её мужу. Она взяла боль на себя, чтобы он жил и чтобы его труд не был осквернён, — он почувствовал, как старший нахмурился после его слов, и замолчал, глядя в небо. — Кто-то назовёт её поступок слабостью и ошибётся. Это сила другого рода, непоколебимая и оттого страшная. Чхон Мён молчал, переваривая. Он привык думать незамысловатыми категориями: выиграл — проиграл, сильный — слабый, а эта история не укладывалась в его схему. — А он? Этот Хоу И, он что, счастлив остался один? — Нет, — тихо ответил Тан Бо. — Он остался человеком, один на один со всей человеческой болью. Он каждый вечер смотрел на луну и проводил обряд, молился с почестями, — он повернул голову, и его глаза в темноте казались бездонными. — Вспоминая этот сюжет, иногда я думаю, может, в этом и есть бессмертие? Не в том, чтобы жить одному и молиться на вечно холодном камне, понимая, что тебе никто не ответит, но всё равно стремиться к вознесению, чтобы самому занять место над облаками. А в том, чтобы кто-то помнил о тебе, чтобы его сердце сжималось при взгляде на луну, а душа вспоминала тебя. Его слова повисли в холодном воздухе, Чхон Мён почувствовал странный ком в горле. Он посмотрел на Тан Бо, на его профиль, освещённый снизу отсветами праздника, а сверху — лунным светом. Отчего-то он выглядел одновременно бесконечно мудрым и бесконечно одиноким, прямо как та самая богиня на холодной луне. И Чхон Мён не выдержал наплыва эмоций, и пусть он не умел говорить красиво, не умел разгадывать загадки, но он точно умел действовать, и оттого протянул руку, обхватил Тан Бо за затылок и притянул к себе, просто и без лишнего пафоса прижал его лоб к своему плечу. — Никакого вечного одиночества, — прорычал он ему в волосы. — Понял? Никаких полётов на луну в одиночку. Если улетишь — я достану, даже если придётся сбить все звёзды с неба. А почести эти, молитвы и память… к чёрту. Лучше просто быть рядом, даже вот так, как сейчас. Тан Бо замер и его тело сотрясла странная дрожь. Сначала Чхон Мён подумал, что это плач, и ужаснулся. Но нет, это был смех — тихий, срывающийся, настоящий. Он обхватил Чхон Мёна за талию, уткнулся лицом в его шею и смеялся, пока редкие слёзы не потекли по его щекам и не впитались в ткань одежды Чхон Мёна. — Идиот, — выдохнул он, наконец. — Ты же… идиот полнейший. Сбить звёзды… — Тан Бо чуть отстранился, вытирая лицо рукавом, его глаза всё ещё блестели влагой, но улыбка была самой широкой и беззаботной, какую только видел Чхон Мён. — Ладно. Договорились, никаких полётов, только… эта крыша. И ты если ты будешь рядом. С самого начала Тан Бо говорил, глядя на луну, и его голос звучал так, будто он разговаривал с кем-то незримым, кто сидел там, на холодном камне. О силе, о жертве, о памяти. Чхон Мён слушал, и слова эти, как тяжёлые капли, падали прямо ему в грудь, леденили что-то внутри. Всего несколько мгновений назад он видел профиль Тан Бо — отточенный, бледный, отрешённый, зачем он видел слишком уязвимого Тан Бо с покрасневшими глазами и сжатыми губами. И эта картина вдруг показалась ему самой страшной из всех: не враг с мечом, а этот тихий уход в себя, этот полёт на далёкую, безжизненную луну в собственных мыслях. И тогда это случилось. Не мысль, а чистый инстинкт, порыв, сметающий все разумные доводы. Чхон Мён вновь резко двинулся вперёд, его рука сама потянулась, притянула Тан Бо, глаза в глаза — не ласково, а даже отчасти грубо, с силой. — Никакого вечного одиночества, — повторил он, и его голос сорвался на хрип, в нём бушевала вся ярость от одной только мысли о такой потере. Их взгляды встретились, и в них не осталось ни насмешки, ни мудрости, ни гневливой бравады. Только голая, обнажённая правда, вывернутая наизнанку этой вспышкой. Воздух между ними сгустился, наэлектризовался до предела. Всё, что было до этого — прикосновения, шёпоты, намёки — сгорело дотла в одну секунду. Чхон Мён не думал. Он видел, как губы Тан Бо, ещё влажные и горячие от слëз и выпитого вина, приоткрылись, чтобы что-то сказать. И он прикрыл их своими, не давая впустую растрачивать слова. Поцелуй был странный, будто неумелый, жадный, немного неуютный. Они уже целовались и не раз, но сейчас Чхон Мён налетел на него со всей своей яростью и страхом, прикусив ему нижнюю губу, захватывая, завоевывая, пытаясь вобрать в себя, втолкнуть обратно ту спокойную атмосферу, что прямо сейчас чуть не ускользнула в ночь. Это был не поцелуй, а самое настоящее заклинание, выбитое губами на губах. Останься. Будь здесь. Будь со мной. Тан Бо вздрогнул и на миг удивлённо охнул, глаза его широко распахнулись от шока. В секунду он отпрянул, но не для того, чтобы отстраниться, а чтобы тут же вновь ринуться навстречу. Его ответ был таким же яростным, но иным — не захватом, а растворением, он впустил этот напор внутрь, принял его всей своей сутью, отдался этому хаотичному шторму, и в его ответном движении была та самая страшная сила, о которой он говорил — сила, применяемая не чтобы принять боль, а чтобы не сломаться. И что-то переломилось, та ярость, с которой на него набросился Чхон Мён, достигнув пика, начала таять, как лёд под внезапным лучом солнца. Грубость смягчилась, давление ослабло, вместе с ними отстранился Чхон Мён, чтобы глотнуть воздуха, и увидел перед собой разгорячённое лицо, неожиданно яркуюв темноте, влажную каплю крови в уголке рта. Его сердце бешено колотилось, но теперь уже не от гнева, а от чего-то иного, огромного и незнакомого. Он медленно, виновато, почти неверяще, провёл большим пальцем по той капельке, смазал её. Тан Бо прикрыл глаза, его ресницы дрогнули. И тогда Чхон Мён поцеловал его снова. Уже не так. Медленно. Внимательно. Как будто пробуя на вкус впервые. Он отыскал ту же губу, прикоснулся к ней уже не зубами, а только кончиком языка, смахнув остатки соли и металла, будто пытался зализать, залечить рану, просил прощения за глупый и болезненный порыв языком, но беззвучно. Он чувствовал форму его губ, их удивительную мягкость, лёгкую дрожь, чувствовал, как Тан Бо отвечает ему — мягким, но точным движением, синхронизируя ритм, находя ту гармонию, которая только что казалась невозможной. Это было сладко, до безумия сладко. Сладко от осознания, что они принимают друг друга, принимают любыми, и они оба — здесь, рядом, без всяких лун и ненужных жертв, от вкуса вина, оставшегося на губах, от тепла, от этого тихого, доверчивого участия. Чхон Мён прикоснулся лбом к его лбу, и они, не размыкая до конца губ, просто дышали одним воздухом, смакуя каждое мгновение этого перемирия и единения душ. Они целовались долго, пока мир вокруг не перестал существовать, пока не остались только звук их дыхания, стук двух сердец и далёкий, приглушённый гул стихающего праздника внизу. Когда они наконец отпрянули друг от друга, чтобы перевести дух, их лбы снова соприкоснулись. Губы Тан Бо были красными, пухлыми, сияющими влагой. Он неосознанно облизнул их, и его язык коснулся ещё одной, свежей ранки, отчего он слегка вздрогнул, на что Чхон Мëн виновато нахмурил брови. Удивительно для него, но ответная улыбка, что тронула губы Тан Бо, всё же была безмятежной. — Я не сахар, не растаю, — прошептал он, и в его голосе не было ни упрёка, ни иронии, была лишь констатация факта, произнесённая с лёгким, почти извиняющимся удивлением. — Но всё ж не стоит пытаться меня съесть. — Я знаю, — Чхон Мён провёл по его губам подушечкой большого пальца, чувствуя их мягкость. — Ты горький и сложный, как это османтусовое вино. Но я… — он запнулся, подбирая слова, которые никогда не произносил, — …я, кажется, уже не могу без этой горечи. Тан Бо снова рассмеялся, тихо, счастливо, и в этом смехе не было уже никакой прежней печали. — Ужасный комплимент, но я принимаю, — расслабленный тон сменился долей иронии. — Если так подумать, на основе османтуса можно изготовить яд, который при верном использовании, может вызывать яркие галлюцинации. Я же хочу думать, что не свожу тебя с ума, ведь куда лучше проживать жизнь в моменте, с… относительно здравым рассудком. Он откинулся, лёг на спину на прохладную черепицу и потянул Чхон Мёна за собой. Тот не нашёл, что ответить, просто растянулся рядом, и они лежали плечом к плечу, глядя на звёзды, которые начали проявляться вокруг луны. — Знаешь, а ведь сегодня луна не совсем круглая. Ещё день-два и она станет идеальной. — И что? — Просто… хорошо, что мы увидели её сейчас — несовершенной, как все мы, а уже потом увидим совершенной, и это будет… начало чего-то нового. Чхон Мён молчал, впитывая тепло от тела Тан Бо, слушая его ровное дыхание. Отчего-то именно в этот вечер что-то внутри него, всегда напряжённое, готовое к бою, наконец-то расслабилось. Не исчезло — просто приняло другую форму, форму защиты для этого покоя на крыше, для этих забавных и до абсурда странных монологов, которые не требуют ответа, для этой руки, которую он снова нашёл в темноте и сжал — по-настоящему, не в мыслях. Они пролежали так ещё долго, пока музыка внизу не стихла, а фонарики не стали гаснуть один за другим, как уставшие светлячки с первым светом. Луна проплыла над ними огромным, невозмутимым кораблём. — Пора, — но он не двинулся с места. — Да… Город засыпал. Улицы были почти пусты. Двое шли обратно к тропе на Хуашань, и на этот раз их руки не были сплетены, они просто… шли рядом, но пространство между ними больше не было нейтральной полосой. Оно было заполнено тихим пониманием, общими воспоминаниями о вкусе пряников и вина, о смехе на крыше, о словах, сказанных шёпотом. У самых ворот, в глубокой тени деревьев, Тан Бо остановился. — Спасибо, — сказал он просто. — За что? За пряники или за очищенные каштаны? — За то, что не дал улететь на луну, — серьёзно ответил Тан Бо и, прежде чем Чхон Мён смог что-то ответить, быстро, по-воровски, поцеловал его в уголок губ. — Спокойной ночи, мой невыносимый меч. И растворился в темноте коридора с гостевыми комнатами, оставив Чхон Мёна стоять с горящим лицом и дурацкой улыбкой, которую он не мог сдержать, даже если бы захотел. Он посмотрел на последний серебряный силуэт луны, уже склоняющейся к западу. «Круглая луна, семья воссоединяется». У них не было семьи в обычном смысле, но было что-то новое, хрупкое и в то же время невероятно прочное, что родилось сегодня в городском шуме под несовершенной луной. И это было лучше любой легенды. Потому что это было настоящее.