Сказ про Мишку-Стрельца, удалого молодца

Вязкая слюна тяжёлыми каплями падала на сырую землю, стекая с острых, как ножи, клыков, что белели в кровожадной пасти огромного чёрного пса. Из ноздрей его вырывался тяжёлый пар, а острый, шершавый нос беспокойно ходил из стороны в сторону, ловя в воздухе едва уловимый след своей добычи. Мощные лапы, покрытые чёрной шерстью, ломали молодую траву, вминая её в землю и оставляя глубокие, страшные следы. Каждый шаг его отдавался глухим топотом. То был не простой пёс. То был зверь, посланный самой преисподней — лютый страж, которого держали во тьме под семью замками да семью печатями. Выпускали его лишь в самые чёрные часы — когда нужно было выследить сбежавшего узника, поймать лютого разбойника или привести на суд того, чьи руки были обагрены кровью. — Ищи, Бес. Ищи, родимый, — тихо проговорил Гордей, крепко удерживая тяжёлый ошейник, весь утыканный железными шипами. Даже ему приходилось прилагать немалую силу, чтобы удержать пса. Бес низко зарычал, припал к земле и медленно пошёл вперёд. Возле старого дерева он остановился, втянул воздух и несколько раз обошёл толстый ствол, принюхиваясь. Позади Гордея робко плелись Емеля да Иван. Ни один из них не смел нарушить лесную тишину. — Тут искали? — не оборачиваясь, спросил Гордей. — Искали, хозяин, искали… — затараторил Емеля. — Говорим же, весь лес обошли, каждый куст проверили! — Каждый камень перевернули! — поспешно добавил Иван. В ответ Бес вдруг поднял голову и завыл так страшно, что даже птицы в кронах деревьев вспорхнули с ветвей. Затем зверь ударил когтистой лапой по стволу и начал яростно скрести кору. Гордей медленно повернулся к стражникам. Глаза были полны кровавого гнева. — Тогда отчего же, скажите мне чёрт вас дери, зверь мой след здесь учуял!? — Так то пёс… — жалобно протянул Емеля, пятясь назад. — А мы что? — Идиоты! Свинорои! С глаз долой, а то Беса спущу! Только следы мне топчете! Емеля и Иван долго ждать не стали. Они разом развернулись и припустили прочь, спотыкаясь друг об друга, словно два зайца, за которыми из чащи выскочил голодный волк. Только каблуки их сапог мелькали между деревьями да сухие ветки ломались под их ногами. Гордей присел возле зверя и тяжёлой ладонью потрепал его по загривку. — Ну что, старый бесёнок… устал? Бес только тихо фыркнул, но вдруг шерсть на его холке встала дыбом. Зверь застыл. Из груди вырвался утробный кровожадный рык. Он оскалил острые клыки и дёрнул повод так резко, что Гордей едва удержал его. Купцу ничего не оставалось, как отпустить повод — столь мощный был рывок. Чёрный зверь помчался вперёд галопом и исчез в густой стене колючего кустарника. — Бес! Гордей выругался сквозь зубы и, не раздумывая больше ни мгновения, кинулся следом. Колючие ветви цеплялись за одежду, хлестали по лицу. Еловые лапы закрывали дорогу, заставляя пригибаться и пробираться сквозь чащу ползком. Но зверь не останавливался. Наконец купец вырвался из лесной чащи и оказался на небольшой травянистой поляне. Бес стоял в боевой стойке и рычал на белое пёрышко, ткнувшись слюнявой мордой в траву. — Ну и что ты нашел, проклятая душа? Гордей нахмурился и поднял находку двумя пальцами, поднося к свету. Бес никогда не ошибался. Купец вновь взглянул на перо, а потом перевёл взгляд дальше — туда, где в сторонке стоял старый деревянный крест. На потемневшем от времени дереве были вырезаны слова:

«Любимой матушке от Мишки»

Уголок сухого рта дрогнул в усмешке. — Ну что ж. Скоро свидимся, Стрелец. Удалой молодец.

***

— Сиди тихо, Княже, — негромко проговорил Миша, осторожно поднимая голубя на ладони. — По пустякам не высовывайся. А ежели что случится… клюй. Только не больно. Не хватало ещё, чтобы ты мне сердце насквозь продырявил. Андрей тихонько воркнул, соглашаясь. Миша в последний раз оглядел свою маленькую хатку. В печи давно догорали последние поленья, и по избе разливался знакомый с детства запах золы, сухих трав и тёплого дерева. Всё здесь было до боли родное. Каждая царапинка на столах, каждый скрип половиц и каждая трещинка в стене помнили его шебутным мальчишкой. Миша невольно прижал ладонь к груди. Кто знает, доведётся ли ему ещё переступить этот порог? Медленно развязав широкий льняной кушак, он обернул его вокруг себя поверх рубахи, а под тёплым кафтаном устроил небольшой, крепкий узел, похожий на глубокий карман. — Ну, полезай. Андрей легко вспорхнул с его ладони. Несколько мгновений он неуклюже переступал розовыми лапками, устраиваясь поудобнее, потом свернулся маленьким тёплым комочком и осторожно прижался к груди Миши. Снаружи его совсем не было видно. Лишь иногда под тяжелым кафтаном едва заметно шевелилась ткань, да слышалось тихое воркование. Небо начало затягиваться синевой, но было ещё недостаточно темно, чтобы заклятие ослабло. До той поры, пока луна не поднимется высоко над землёй, Андрей так и останется маленьким голубем. В холщовый мешочек Миша сложил лишь свёрток с Андреевой одеждой — единственным напоминанием о том, что под птичьими перьями скрывается человек, — немного хлеба да огниво. За плечо привычно легло старое ружьё. Вот и всё их богатство.

***

Миша неспешно пробирался через поле, заросшее высокой, ещё не скошенной пшеницей. Тяжёлые золотистые колосья, налитые летним солнцем, мягко расходились перед ним, шурша о полы кафтана, а затем вновь смыкались за спиной, будто стараясь скрыть следы путников. Он то и дело останавливался, оглядываясь и прислушиваясь. Ночь ещё не вступила в полную силу, и потому каждый шорох и каждая тень казались подозрительными. Миша невольно положил ладонь на грудь, туда, где под кафтаном, заботливо укрытый широким кушаком, притаился Андрей. — Ты это... Андрейка, — вполголоса проговорил он, — как человеком снова станешь, дай знать. А то ещё выскочишь ненароком... оба перепугаемся, ё-маё. Но предупредить Андрей не успел. Под плотным кафтаном было тепло. Льняной кушак, крепко повязанный вокруг Мишиной груди, образовывал уютное гнёздышко, где не чувствовалась вечерняя прохлада. При каждом шаге Миши голубя слегка покачивало, словно ребёнка в колыбели. Сквозь ткань отчётливо слышалось мерное биение Мишиного сердца. Оно то начинало быстро колотиться, как у перепуганного зайчишки, то вновь становилось ровным и спокойным. Андрей и сам не заметил, как веки начали тяжелеть. Редкий, тихий голос Миши отзывался в груди едва ощутимой дрожью, словно мурлыканьем большого доброго зверя. И, незаметно для самого себя, он уснул. Проснулся он от громкого вскрика. — Ай!.. Княже! Не успев толком ничего понять, что произошло, он обнаружил себя сидящим прямо на Мише. Точнее — лежащим на нём. Миша, застигнутый неожиданным превращением, не удержался на ногах и рухнул, слава богу, в мягкую пшеницу, а Андрей оказался сверху. Одной ладонью он упирался в широкую грудь, а второй ухватился за плечо. Ноги их переплелись самым нелепым образом, а лица оказались так близко, что при резком движении они едва не столкнулись лбами. — Предупреждать же надобно! — сдавленно проворчал Миша, морщась скорее от неожиданности, чем от боли. Он хотел было возмутиться ещё сильнее. Да только быстро понял, что особенно жаловаться не на что. Придавить его Андрей попросту не мог. По сравнению с ним княжич казался совсем хрупким. Ниже на голову, тонкий, лёгкий, словно молодая березка рядом с вековым дубом. Казалось, подуй ветер, и сдует мальчишку в тридесятое государство. Воробей, одним словом, а не голубь. Андрей же сидел совершенно растерянный. Широко распахнув большие голубые глаза, он переводил взор с Миши на собственные руки. Алые губы приоткрылись. Он пытался что-то сказать, да все никак не получалось ничего путного вымолвить. Лежать на Мише было правильно. Тепло и надежно. Хоть Миша и не был сложен как богатырь, но спиной точно мог закрыть от всех бед и напастей. Все бы ничего, но вот только заклятие исчезло вместе с птичьим обликом. А вместе с ним исчезали и перья. Андрей был совершенно нагим. Это как-то не сразу увиделось. Смотреть в сапфировые ясные-ясные глаза было до того любым занятием, что все смущение ушло на второй план. Стрелец торопливо отвел взгляд, почувствовав, как уши предательски запылали маковым цветом. — Не ушибся нигде? — Миша осторожно взял Андрея за запястья. — Ну-ка… Он мягко двинул торсом, помогая перекатиться на землю. Сам же поспешил отвести глаза, будто разглядывал что-то в колосьях. — Чего молчишь? — Не… вроде нет… — Андрей поспешно высвободил руки из Мишиных ладоней, и подтянув к себе ноги, прикрывая таким образом пах, осторожно ощупал лодыжку. В следующую секунду прямо на колени прилетел свёрток одежки. Андрей торопливо натянул рубаху через голову, запахнул её на груди, подпоясался, кое-как пригладил растрепавшиеся светлые волосы и только тогда осмелился поднять взгляд. — Идти сможешь? — Смогу, — Андрей было встал, но земля под ногами слегка качнулась. — Долго нам ещё? — До конца поля дойдём, а там через лес. И новая деревенька будет. Надо отдалиться нам, Княже. Сердцем чую, что неспокойно. Андрей нервно затеребил край рубахи. Запястья от Мишиных рук горели, ноги все ещё ощущали грубость ткани и тепло чужой кожи. А место, что повыше ног будет, да пониже живота… тут же отозвалось сладкой пульсацией и волнующей тяжестью. Андрей затряс головой, разгоняя всякие нехорошие мысли. Не до того сейчас. Слава богу, что сейчас ночь, и под светом луны не так уж и видно его неожиданное «волнение».

***

— Так вспомнил ты, Княже, дом свой? Или хоть царство, из которого родом? — Не-а… Не вспомнил. Каждую ночь снится мне дом. Будто иду по нему, всё знаю, всё помню… А как проснусь — словно кто рукой из головы всё вынул. Помню только, что терем был высокий, резной. Ставни голубые. Сад яблоневый вокруг. А название… вроде бы на «К» начиналось. — Ёёёё-маё, эдак мы до старости искать будем. — Миша шумно вздохнул. — Теремов резных знаешь сколько? Да в каждом втором царстве яблони растут. Может, ты из Крестьянского княжества? Оно в тридвенадцатом государстве стоит. Хотя… Он прищурился, оглядывая Андрея с головы до ног. — Такие, как ты, там не водятся. — Это ещё почему? — Да ты на себя погляди, — Миша лукаво улыбнулся. — Все наши парубки — чернявые, плечистые, носы картошкой, руки что лопаты, ух, мужичьё… А ты... белый весь, волосы словно спелый лён, глаза голубые. Прямо княжич заморский. Тут нигде таких отродясь не видывали. Колдовство, ё-маё! Он вдруг нахмурил кустистые брови и зажевал губу. — Колдуньи, колдуньи… Вся эта нечисть на севере водится. Было там когда-то место, что Краем Ледяных Озёр звалось. Жили там семь сестёр. Вдруг Миша остановился и ухватил Андрея за локоть, настороженно слушая тишину. Где-то вдалеке ухнул филин. Лишь убедившись, что кроме них в ночи никого нет, Миша продолжил: — Только не всегда их колдуньями называли. Давным-давно они были Хранительницами. Каждая берегла то, без чего человек человеком быть не может. Первая хранила память. Вторая — сердце. Третья — любовь. Четвёртая — имя. Пятая берегла людские сны. Шестая — голос, а седьмая берегла судьбу. Она знала все дороги. Знала, где встретятся те, кому суждено встретиться, и где расстанутся те, кому больше нельзя идти вместе. Некоторое время они шли молча. — И что потом случилось? — тихо спросил Андрей. — Старшая захотела слишком многого. Мало ей стало хранить чужие судьбы. Захотелось самой ими править. Подчинила она сестёр своей воле, каждому предрекла тяжёлую долю... С той поры люди зовут её Северной Колдуньей. Больше я ничего не знаю, Княже. Никто больше не осмеливался рассказать, что было дальше. Только ходили слухи... лет двадцать назад из нашей деревни мальчонка пропал. Самый обыкновенный. Искали, искали — не нашли. А потом... словно и не было его никогда. Даже имени теперь никто не помнит. Может, и его колдунья утащила. Обернула зверем али птицей, а его потом охотник подстрелил... Кто ж теперь знает. Андрей долго молчал. Колесико луны, похожее на головку маслянистого сыра, скользило по верхушкам деревьев, то скрываясь за ними, то вновь выплывая. Путники брели все медленнее и медленнее. Стрелец стал чаще зевать, редко спотыкаясь о камни. В животе у Андрея забурчало. — Пора нам всё же, Княже, сделать прива-а-а-ал, — Миша опять сладко зевнул и огляделся. Не обкошенные поля вокруг стояли безмолвными стражниками. — Боюсь, что нам в пшенице как мышатам спать. Айда за мной. Они зашагали ещё осторожнее, стараясь приминать как можно меньше колосьев. Когда дорога совсем скрылась за золотистой стеной, Миша скинул с плеч узелок и широкими шагами вытоптал небольшой круг. — Вот и хоромы наши. Андрей устало плюхнулся на землю, подтягивая ноги. Ночь становилась все гуще, над головой зажигались звезды. Колосья пшеницы тихо шелестели, переливаясь перламутровым светом луны. — Вот и весь наш скромный княжеский пир, — Миша достал из узелка немного припасов — краюху хлеба да горсть сушеных яблок. — Еда, может, и небогатая... зато компания славная. — Тогда пир и вправду удался, — Андрей покрутил в руке кусочек подсохшего хлеба и вгрызся в корочку. Миша задумчиво обсасывал дольку сушеного яблока. — Завтра к северной дороге свернём. Хорошо бы коня раздобыть... Да и одежду потеплее. Север — место суровое. В одних рубахах недолго и в сосульки превратиться. Эх, жалко только денег нет… Так бы быстро рысака какого сыскали. Андрей вдруг встрепенулся, и наклонился поближе к Мише. — Так давай… я… поплачу. Нам за камушки любого коня отдадут. — Разве богатство бывает, коли оно из слёз сделано? Негоже, Андрюш, негоже… Миша помолчал, катая между пальцами спелый колос. — Найдём другой способ. Они ещё немного посидели молча. Андрей тихонько свернулся калачиком на примятой пшенице. Она, как в хате у Миши, лезла в нос, и на секунду ему почудилось, будто он в теплом доме. — Мишка… — М? — голос уже доносился будто издалека. — Спасибо тебе. Не знаю, что бы я без тебя делал… — Эх ты, дуралей. Спасибо будешь говорить, когда расколдуем мы тебя, домой проводим, а ты про меня и думать забудешь. — Не забуду… Андрей крепко уснул, прижимая к груди руки. Миша осторожнее подсел ближе, наблюдая за спящим. А потом несмело убрал со лба светлую прядь волос. Пальцы сами собой задержались в мягких локонах. Миша едва заметно погладил Андрея по голове — так когда-то матушка гладила его самого перед сном. — Спи, Княже, спи. А я пока покараулю, чтобы никакая нечисть вновь тебя больше не тронула.