linea sottile

      …Кто-то темный стоит у колонны

И мигает лукавым зрачком!

Я боюсь тебя, влюбленный!

Дай закрыться твоим плащом!

© А.Блок/пьеса «Балаганчик»

      Между верой и отрицанием тонкая грань. И даже самый сильный внешне человек ежедневно борется с сомнением внутри. Страх потеряться в себе, оглушенным навязчивостью мыслей, сродни мучительному увяданию. Грань, где надежда на лучшее сходится с готовностью к худшему. «А бьёт он совсем не больно…» в унисон проговаривали артисты, но на их лицах чётко читалось неверие собственным словам. Каждый признавал свою виновность в происходящем, но не искренне, а из-за страха перед неизвестным. Глаза же отражали тот самый неподдельный страх к собственному бессилию. И воля к свободе давно похоронена за воспитанием таланта.       Крутя одноколёсный велосипед по деревянной поверхности сцены, под неудачные музыкальные аккомпанементы Пьеро, сидящего за пианино, Арлекино отвлекается от потока бессвязных мыслей, заполняющих его голову. Только в это время правый глаз акробата перестает дёргаться от непрекращающегося ежедневного нервоза. Руки перестают дрожать, когда тело полностью сосредотачивается на работе мышц. Однако, эта передышка не сулит спокойствия. Громкой поступью к ним двигалась ужасающая фигура Карабаса. Звук трости, стучащей по напольному покрытию, овивал всё помещение. Арлекин испуганно спрыгнул со своего велосипеда, что жалобно звякнул от суетливой неаккуратности владельца, пятясь назад к кулисе. Его грудная клетка часто вздымалась, а руки, раскинутые по сторонам, искали возможность схватиться за что-либо, имеющее возможность стать щитом от неизбежного. Однако, хозяин преодолел промежуток между ними быстрее, грубо схватив артиста за его рыжий ёжик, уводя за собой. Арлекино предпринял слабые попытки вырваться. Руки легли на сжимающие волосы пальцы пытаясь унять болевые ощущения. Еле волоча ногами, акробат буквально бежал за синьором.       В кабинет его закинули нашкодившим котёнком. Не упасть удалось благодаря стоящему креслу у камина. Широко открытые глаза артиста буквально кричали: «За что опять? Где я провинился?», а внутренний голос произносил наперебой: «Да как же, знаешь, только вспомни. Везде один сплошной позор, не тот был взгляд, не там получилось посмеяться, недостаточно жестокости или…». Обдумать до конца не удалось. Внушительная фигура встала за спиной, а руки «отца» легли на плечи артиста, сильно сжав. Вереница мурашек прошлась по всему телу.       — Ты знаешь по какой причине стоишь в моём кабинете? — Мягко, но с напором спрашивает синьор Карабас, поглаживая ранее сжатые плечи, плавно перемещаясь всё ниже и ниже к запястьям. И его, Карабаса, совершенно не волнует получение ответа на заданный вопрос.       Арлекин ощущает словно потерял возможность говорить. Голова разрывается от количества версий, за которые можно получить тумаков. Тело пропускает воспоминания о боли, взывая резкому желанию защититься. Ведь «бьёт — значит любит»? Синьор Карабас умеет исправить, а где-то и направить, к правильному, по его суждению, ритму. Но как может быть идеально действие в этой театральной импровизации, когда сюжет размыт и неподвластен точности. Ведь то классический dell’arte. Играть здесь, значит жить и чувствовать, эмоциями поглощая зрителя.       Хозяйские руки продолжают блуждать по напряженному телу, медленно растягивают пиджак с ярким ромбическим узором, в последствии скинутым под ноги. Мужчина резко разворачивает застывшую в ужасе фигуру к себе лицом, грубая ладонь сжимает подбородок и приближается к подрагивающим губам своими. Гримаса отвращения появляется на лице актёра, скрадывая образ безумца. Арлекино упирается ладонями в грудь прижимающегося тела, максимально не давая ему завершить желаемое, но такой расклад явно не устраивает Карабаса и следующим действием, он наотмашь бьет по лицу, оставляя алеющий след на щеке бедного актёра. За неподчинение его неоспоримому авторитету — платят болью. В попытках оказать сопротивление, маленький человек вредит сам себе. Намерения синьора предельно ясны и неизбежны. Грубая рука накрывает испуганные глаза, а губы властно увлекают в жестокий поцелуй. Ночное спокойствие разрывают болезненные стоны и слабые вскрики замученного тела, бьющегося под натиском горящих желанием глаз напротив. Тело артиста, измученное донельзя, травмированное душевно и физически, покрытое мириадами синих последствий, издаёт последний тяжелый вздох.       Разбитый и вымученный, он медленно слезает со стола, ставшего сегодня его плацдармом для наказания. По внутренней стороне бедра стекает неприятная порочная субстанция. Грим больше не заигрывает широкой улыбкой, превратившись в мешанину красок. Несгибаемый воин в его душе складывает свой spada da lato, оставляя вечную борьбу. Синьор позволяет ему уйти. Ноги идут прочь из гнетущего пространства, в обволакивающий холодом осенний пейзаж улицы. Массивная дверь открывается и выдох, сопровождаемый паром, врывается в темноту, освященную парой фонарей. Холодная крыльцо охлаждает кожу под одеждой. В голове тишина.       Мокрый нос, подошедшего пса, упирается в щиколотку, выбивая Арлекино из транса. Неожиданный гость, чёрный пёс Артемона, подобный призраку возник из темноты, устремив свои бездонные глаза — пуговицы в измученные напротив. А вот и сам хозяин появился из-за угла здания. Брови его поползи вверх от неожиданности увиденной картины. Дрессировщик присел на одно колено перед акробатом, медленно и слегка неуверенно кладя руку на его колено. Так прошло пару минут, прежде чем с тихим выдохом, Артемон поднялся и помог подняться Арлекино, уводя в теплое помещение. И там, внутри их общей комнаты, морщась от болевых ощущений, рыжеволосый осторожно снимает одежду, оголяя пораженные воспитанием участки кожи. Запястье на левой руке обрамлено красной полосой браслета с отливом синевы. Говорящий отпечаток, читающийся в действиях одного небезызвестного человека. Арлекин, собираясь залезть на верхнюю полку, остановлен лёгким касанием руки к предплечью. Одним взглядом, дрессировщик умоляет рассказать о гнетущем изнутри.       — Не уходи, молю. — шепчет Артемон подходя ближе, но тело рядом, с дрожью отстраняется. Кудрявый парень останавливается, убирая руки назад. Глаза его с печалью проводят взглядом по собеседнику, пока не достигают пола. Неожиданный, нежный поцелуй в лоб заставляет голову Артемона подняться, упустив тот скорый момент, когда перед ним уже не оказывается никого. Сегодня их сон раздельный.       В утренние часы ждет скудный завтрак и длительная изнурительная репетиция. Синьор Карабас словно специально уделяет Арлекино больше внимания, чаще ругает. Требует лучше и лучше. Напряжение мышц достигает предела. Жонглирование срывается из-за обострившихся болевых ощущений при езде на одноколёсном велосипеде, и одна булава падает у ног Дуремара, держащего дымящуюся чашку чая. От неожиданности тот дёргается, проливая часть содержимого на колено своего начальника. Резко вскочивший Карабас рычит от неприятных покалывающих ощущений, сжимает кулаки, гневно смотря на своего помощника. В эмоциональном порыве лёгкого чувства отмщения, хитро обходит взглядом помещение, останавливаясь на Артемоне. Мальвина успевает покинуть сцену раньше, чем Карабас подходит ближе к её возвышенности.       — Артемон, хороший мой, ляг на край сцены и свесь ноги, да поживей — Карабас терпеливо ждёт, пока фигура дрессировщика полностью выполнит условие и переводит взгляд на Арлекина.       — А ты, встань над его головой, Арлекин — Карабас подманивает рыжеволосого парня к нужному месту, будто тянет за невидимые ниточки бездушную марионетку. Наслаждается послушанием. Затем, он разворачивается к Дуремару кидая взгляд на большой сундук у крайней лавки. Помощник без лишних вопросов вынимает оттуда завёрнутые в мягкую ткань предметы и отдаёт синьору. Развернув бархатную обёртку, Карабас возвращается к своим подопечным, держа в руках пять клинков небольшой формы. Протягивает Арлекино, замечая, как тот с опаской принимает их.       — Криворуким бездарностям нужна долгая и поучительная практика — прорычал Карабас через плечо, уходя к своему импровизированному трону. Шоу начинается. Дуремар испугано наблюдает за открывшимся перед ним зрелищем. Опасный жонгляж хорошо заточенным металлом, над живым актёром, вряд ли оставит кого-либо равнодушным. Пьеро, по совместительству, заставили аккомпанировать ужасной постановке, разыгрывая произвольную интерпретацию самой подвижной мелодии. Арлекин не на шутку напуган, но ему приходится взять себя в руки ради Артемона. Синьор внимательно наблюдает за максимальной сосредоточенностью действий акробата, с вожделением проводя по усам. Всё шло куда нельзя отлично, но Карабасу начинается становится скучно. От чего, шары для жонглирования, лежащие рядом со сценой, кидаются рядом с рыжеволосым, выбивая контроль и опору. Один нож соскакивает и в опасной траектории проносится у плеча Артемона, впиваясь в деревянное покрытие. Арлекин резко останавливает процесс, собирая в руки все острые агрегаты. Ужас застывает в его глазах, смотря туда, где холодное орудие чуть не нанесло вред его любимому человеку. Пьеро, вторя ему, завершает игру на пианино, с тревогой всматриваясь в подрагивающую спину акробата.       Карабас довольно улыбается, забирая из рук актёра клинки. А после и вовсе покидает помещение, скрываясь в своем кабинет вместе с Дуремаром.       — Прости, я так боялся тебе навредить, но всё же чуть не подставил твою жизнь под удар — Арлекино опускается на колени у лица, лежащего на спине Артемона, оставляя мягкий поцелуй в уголок губ. Дрессировщик резко открывает глаза и аккуратно выходит в сидячее положение. Пару секунд неверяще смотрит на друга и притягивает к себе, трепетно обнимая подрагивающие плечи.       Всю неделю после, по театру, кроме вечернего восторга зрителей, расходятся тревожные вздохи актёров, видящих страдания Арлекино. За случайно разбитый бокал и пролитую воду из новой зарисовки, придуманной Карабасом, с удержанием хрупкой конструкции на лбу, беднягу отходили мокрой половой тряпкой, заставив после драить все полы на сцене и подле неё. За неправильную ноту досталось и Пьеро, но невовремя оказавшийся на сцене акробат получил свою порцию неприятного внимания. Руками, Карабас схватили актёров за шею и несколько раз с силой опустил о клавиши пианино, что фальшиво брякнуло от соприкосновения с головами. Кнут испробовал спину Арлекино после геройской сцены, разыгравшейся по случаю помощи Мальвине, в освобождении от жестокого обращения синьора.       Всю неделю, Арлекино испытывал железные нервы своего хозяина и, в конце концов, оказался в начальных событиях той самой злополучной ночи.       Рваные стоны, раздающиеся за стенами кабинета синьора, глубоким отчаянием отражаются от всего пространства. Колени, истёртые в кровь от скольжения по дощатому полу, завтра не скажут хозяину тела «спасибо». Прогнутая спина обессилено опущена грудной клеткой на пол. Исполосованная новыми кровоточащими ранами спина слабо ощущает любые прикосновения. Немеют и руки, привязанные кожаным ремнем к ножке тяжелого кресла. Синьор, продолжает вколачиваться в сломленное тело, угрожающе приговаривая о существенных последствиях его несуразного и местами глупого, ребяческого, поведения. Что нет полномочий у того решать и думать, на то забота сильных плеч «отца». С каждым новым глубоким толчком доказывая, что отдав себя всего, он сможет познать ту любовь, которая сейчас кажется жестокостью. Истинную, не искаженную глупыми признаниями и блеклым шепотом несбыточных надежд. Карабас зажимает парню рот своей грубой ладонью и заключительным толчком заканчивает глубоко внутрь.       И Дуремар всем звукам свидетель, как часовой ожидает выхода узника, для сопровождения к месту сна. Переменчиво сжимает пальцы на руках и нервно, но тихо отстукивает пяткой по полу. Но, будучи человеком чувственным и сострадательным, ведёт акробата в комнату с горячей водой, незадолго заботливо согретой Мальвиной. Вручив небольшой кусок мыла и баночку с заживляющей мазью в ослабевшую руку, пиявочник спешит убраться.       Пьеро стремительно бежит к Артемону, стоящему около вольера с собаками и одёргивает того за плечо. Не дав возможности возмутиться, человек с печальной гримасой на лице, начинает нелёгкое повествование о мрачных событиях, минувших недавно. Мальвина сама пришла с рассказом к Пьеро. Она словно каялась за тяжелый грех. И из этой истории актер узнал о просьбе Дуремара, об особых наказаниях для Арлекино, и о постыдных бесчеловечных вещах, совершаемых хозяином. Ей был стыдно, что узнав сразу и слова не сказала своим друзьям. Дрессировщик внимал каждому его слову, кулаки сжимались от злости на себя — за беспомощность, на Арлекино — за молчание, на самого Карабаса — за…за всё, что он сделал или ещё сможет. От каждой новой фразы, в которой упоминался акробат и его мучитель, щемило в груди. Вернее сказать, их общий надзиратель, клеймивший званием безвольных марионеток. И воспоминания, яркой вспышкой, предстали мыслям. Теперь трясущиеся от холода колени, обнаруженного сидящим на холодном камне акробата, обрели другой характер. И не холод был тому виной, и, к слову, не осенняя хандра.       Звуки шагов по старым половицам, и почти не слышное поскрипывание петлей двери, резко поднимают Артемона. Он ждал, сомкнуть глаза не в силах. Им страх одолевал за дорогого сердцу человека. Из темноты дверного проёма показались любимые черты лица, искаженного новыми синими недоразумениями на скулах.       Все попытки подойти ближе и обнять, нуждающееся в этом тело, терпят поражение. Рыжеволосый, как мантру, читает стоящему напротив новое видение своего существования. Арлекин думает, что заслужил такую жизнь. Или его заставили? О том, что это не любовь у них, а глупость. О том, что ересь вскрыла их сердца, а он, синьор, как истинный портной, стежок за стежком, латает. И Артемон не слышит правды, говорящего напротив. Он видит перешедшего черту, смиренного, погрязшего в страхе и сомнениях юношу. О бедная изломленная куколка. И тонкая грань, буквально на последнем волокне ниточки, держит всё его сознание.       — Ты сам веришь в то, что сейчас мне сказал? — Отчаянно спрашивает Артемон. Ответом ему служат скользящие по щекам капельки слёз и срывающийся на тихий вой голос. Арлекин ведёт борьбу с самим собой, внутри безбожно плавящейся головы.       — Но ведь боли нет, когда всё делается правильно, как следует. Разве не так?       Артемон клянется себе, что разобьёт любые преграды, стоящие к возможности вновь узреть его любимые, бушующие озорным огоньком, глаза. Рука дрессировщика хватает акробата за запястье и тянет за собой прочь из комнаты, а потом и из здания. Они долго бегут через узкие улочки города, туда, где луна касается зеркальной глади своим холодным светом.       Потревоженное парой смельчаков озеро, превращает идеальный лик луны в уродливую рябь, но лишь в отражении. Небесное совершенство укрывает сверкающей вуалью уставшие плечи юных любовников, словно скрывая от властного взора непростой судьбы.       Одежда оставлена на берегу, маски скинуты, теперь, здесь, они настоящие, безумно влюбленные, сбежавшие от тирании, пускай и ненадолго, в свой мир без тревог о грядущем. Артемон целует искусанные губы напротив, гладит травмированные плечи, без давления, нежно и медленно прижимает к себе за талию, давая привыкнуть к ласке. Арлекин неуверенно отвечает, несмело накрывая ладонями щёки любимого. Они созданы друг для друга. В этой борьбе за право на любовь. Два покалеченных бойца залечивают раны друг друга. Холод перестаёт резать незащищенную кожу невидимыми клинками. Глаза любовников встречаются с минуту, без лишних слов сливая губы в страсти. Две головы медленно скрываются под водяным настилом, погружаясь в глубины своих сокровенных желаний.       Вдалеке виднеются огоньки, светящие из окон каменных домишек на окраине. Там, внутри этих холодных изваяний, бьётся жизнь, там любят люди. Но их дом, построенный на боли, запретах и невербальном рабстве, в котором ожидает только мука, унесся в омут воспоминаний. Погибнуть так, окутанными любовью, юнцам судьба не велит. Это лишь риск, оправданный усталостью. Любовь, сокрытая интригой глубины.