Дескриптор страха

В этой, и без того холодной комнатушке, стало еще холоднее — или это был страх, что окутывал все сильнее и грозился перерасти в панику. Гермиона знала, что паниковать ей нельзя ни в коем случае — перед теми, кто это с ней сделал, паника станет дескриптором страха. Поэтому она уговаривала себя держаться, сжимая руки в кулаки, прикусывая губу, дабы не расплакаться. Это ужасное, отвратительно чувство всепоглощающего страха сжигало ее. Она даже чувствовала фантомную боль. Словно ее действительно рвало на куски. Словно еще секунда и она просто упадет замертво. Дверь открылась и ноги ее подкосились — девушка рухнула на холодный бетон. Она знала того, кто стоял перед ней. И именно поэтому сейчас она завидовала мертвым. — Неужели я такой страшный? — улыбаясь своей старческой улыбкой, спросил мужчина. Его волосы уже давно покрылись сединой, лицо скомкали морщины, а голос хрипел не то от дурных привычек, не то от количества сказанных слов. Тон его не был угрожающим, но слова несли в себе нескрываемую усмешку. Она понимала почему. Она в его власти — ей не выбраться и никак ему не противостоять, просто потому что помимо него в комнату зашли еще минимум три здоровенных амбала, не скрывая имеющегося у них оружия. Она чувствовала себя мышкой — слабой и беззащитной. Загнанной в угол. Ей было страшно, но еще больше она злилась. Она в секунду безумно возненавидела отца. И даже на маму у девушки затаилась злоба. Отец знал… Знал, что подвергают ее опасности, но принципы были сильнее. Видимо сильнее любви к единственной дочери. Джин предупреждала. Она всегда предупреждала его. Она слышала. И в конечном итоге, все закончилось так, как предполагалось. Она здесь — в руках заклятого врага. И он волен делать все, что придет в его грешную голову. От его улыбки хотелось блевать. Или расцарапать ему лицо — чтобы не улыбался, чтобы не злорадствовал и не думал, что победил. Отец найдет ее — живую или мертвую, но найдет. И она уверена, что отомстит. Нужно только немного потерпеть. И все кончится. А может, даже кончится быстро. — Похвально, что ты еще не молишь о своей пощаде у моих ног. — Не дождешься, — огрызается девушка, стараясь сохранить остатки самообладания и не показать страх, от которого уже сводило скулы. — Не советую мне хамить, потому что только тебе решать, как сложится твоя дальнейшая судьба — и пока ты делаешь неправильный выбор. — Ни единому слову я не верю, — бросила Грейнджер, не сдержав дрожь в голосе. — ты пустишь мне пулю в голову вне зависимости от того, чем кончится наш диалог. — А вот тут ты не права, — прервал ее мужчина. — это самый легкий и быстрый исход, но не верный. Мне незачем тут с тобой разговаривать в таком случае, а я продолжаю диалог. Как ты думаешь, почему? В голове завертелся ворох мыслей — одна была хуже другой. И все же девушка не знала, на что думать. И тут одна, самая странная, но логичная мысль все же пришла ей в голову. Она ему нужна. Неизвестно для чего, но он явно что-то задумал. Иначе она была бы уже мертва. Это вызвало ужас, потому что ничего хорошего от этого человека ждать не приходилось. — Поняла? — прочитав эмоции на ее лице, уточнил мужчина. — Ты останешься жива, более того, ты станешь моей правой рукой. Мне нужно, чтобы ты погрязла в этом всем так же глубоко, как и я. Мне нужно, чтобы ты стала моей защитой — не засадит же твой отец родную дочь, что по его вине попала ко мне прямо в руки. — А если я не соглашусь? — Видишь этих крепких парней? Девушка сглотнула от страха. — Они отлично умеют убеждать. Я дам им свободу действий и, поверь, ты согласишься быстро. Стоящие рядом мужчины улыбались и взгляд их липко проходился по ее телу. — Ты не умрешь, даже если захочешь. Подумай, стоят ли твои принципы таких жертв? Одинокая слеза скатилась по щеке. Грейнджер легонько кивнула головой. Она обязательно отомстит и придумает что-то, чтобы выбраться отсюда. Или пустит себе пулю в голову. — Ты умнее своего отца, — сделал своеобразный комплимент мужчина, подойдя к девушке поближе — он подал ей руку, дабы помочь подняться. — Вы меня не знаете… — ответила Гермиона, нарочно игнорируя жест так называемой доброй воли — она поднялась на ноги сама и отошла. Настолько далеко, насколько могла. — У нас будет достаточно времени, — ехидно улыбаясь, заключил старик. Он и его свора ушли быстро. Их шаги ещё гулко отдавались в коридоре, постепенно растворяясь в тишине, но дверь… дверь они оставили открытой. Как приглашение. Или как приговор. Гермиона стояла неподвижно, не в силах сделать ни шага. Холод от каменного пола поднимался выше, пронизывая тело, но она почти не чувствовала его — всё внимание было приковано к этому проёму, к узкой полосе темноты за ним. Она знала, что должна пойти следом. И всё же… Ноги не двигались. Что-то внутри неё сопротивлялось — не страх, нет, не совсем страх. Это было глубже. Тяжелее. Как будто сама её сущность отчаянно цеплялась за этот момент, за эту последнюю точку, где ещё можно остаться прежней. Потому что там, за дверью, прежней Гермионы уже не будет. Это была та самая черта. Невидимая, но ощутимая почти физически — словно натянутая струна, которую нельзя коснуться, не изменив её звучание навсегда. Перейти её оказалось безумно сложно. Не из-за боли. Не из-за опасности. А из-за понимания. Стоит сделать шаг — и пути назад не будет. Всё это останется здесь, по эту сторону. Она медленно выдохнула. Пересечь эту черту — значило начать жизнь заново, где каждое решение — это риск, где каждое действие оставляет след, который уже не стереть. Начать борьбу. Не ту, о которой пишут в книгах. Не героическую и светлую. А настоящую — грязную, изматывающую, бесконечную. Ту, где победа никогда не гарантирована. Ту, которую может закончить лишь её смерть. Гермиона закрыла глаза всего на мгновение. А затем сделала шаг вперёд.