Там, где шелестит вереск. Том 1.

      Плюх-плюх-плюх.       Плоский камешек скакал по сизым волнам, оставляя за собой расходящиеся блинчики и тревожа привычные мерные гребни Андольского залива. Стоял душный штиль. Солнца не было видно, оно вновь спряталось за вечными тяжёлыми облаками. Эти же облака не давали теплу раскаленной земли уходить выше в атмосферу. Из-за них стоял неприятный зной, клубящийся в лёгких удушающим смогом. Летний Натанбург, ничего нового.       Снаряд оставил финальный круг на водной глади и ловко нырнул в неё, навсегда исчезнув в глубине. Босой Пётр в рубашке с засученными руками беззлобно выругался и пошлёпал по песку в поисках нового кусочка гальки.       — Мда-а. И половины не добрал, — констатировал граф Лев Оболенский; приложив ладонь козырьком ко лбу, он всё ещё смотрел вслед утонувшему камешку Петра.       Оболенский наклонился подтянуть закатанную штанину. Лев был мягким юношей с чертами лица словно с акварельного портрета. Пухлые губы, нечёткий нос с лёгкой горбинкой, печальные карие глаза и шелковистые медовые волосы. Каждый раз, когда Лёва, щурясь, смотрел куда-то вдаль, казалось, в его курчавой голове кружат самые романтичные думы, а на фон напрашивались меланхоличные переливы скрипки вроде той, что имелась у Марка. Хотя Марк в жизни не сыграл бы ни единой меланхоличной ноты. Он на своей всегда изображал лишь нечто очень сложное на грани какофонии, боевое и драматичное, как марш, с которым идут в последний бой.       А Лев же выглядел словно герой самой чувственной поэмы живьём. Хотя, быть может, Петру так казалось от того, что он уже давно и хорошо знал мечтательный характер Оболенского, столь точно отражающийся в его внешности?       — Сейчас доберёт и не только половину! Нужно лишь бойца подходящего найти, — отозвался Пётр, усиленно роясь в прибрежных камешках различных форм и мастей.       — Ты дважды перебрал весь пляж, твои самые бравые бойцы уже на дне, — заметил Лев с лёгкой улыбкой.       — Из пешки можно сделать дамку, а из салаги — бойца, — хмыкнул Русаков, взвешивая очередной снаряд в руке.       — Пешки это из шахмат, а дамки из шашек, — негромко заметил Оболенский, присев на корточки и вглядываясь в серую даль, — Из пешек делаются ферзи.       Со Львом Пётр познакомился давно, ещё на первом курсе — как никак они учились на одном разряде и по сей день. Однако, по-настоящему юноши сблизились, когда Марк встретил Кирилла Саблина, лучшего друга Льва. А Кирилл, в свою очередь, привёл Оболенского на один из приятельских вечеров в кабаке. Так и начали общаться вчетвером.       Саблин вообще был ужасно говорливым и компанейским, обожал всех со всеми сводить и сдруживать. Лев, наоборот, — сильно тише товарища, домашний и спокойный, шугающийся новых мест и новых людей. Оболенский верно, и половины бы своих знакомств не имел, если бы не водился с Саблиным.       Собственно, Кирилла и Марка Пётр со Львом сейчас и ждали, от нечего делать перебрасывая пляж в море по кусочкам. Русаков с Несвицким расстался пару часов назад, почти сразу после лекции по логике. Но сначала друзья завалились пообедать в излюбленный трактир “У Горохова” — недорогое и сытное заведение поблизости.       — И как ты это делаешь? — выдохнул Пётр, приземляясь на грубо вытесанный стул.       — Что именно? — отозвался Марк, усаживаясь напротив; сняв фуражку, друг окликнул полового для заказа.       — Ты не слушал Дуба, так же как и я, — припомнил Русаков произошедшее на лекции, — Но почему-то смог ответить. А я остался в дураках.       — Ты не дурак, просто у меня мозгов больше, — хмыкнул Марк, расстегивая верх сюртука; отцепив последний крючок, Несвицкий изящным движением оттянул воротник, оголяя раскрасневшуюся шею, — Ну и жара, какой идиот придумал это правило с наглухо залепленной формой?       — Ты сейчас буквально назвал меня дураком, — хмуро посмотрел на друга Русаков.       — Нет, я сказал, что я соображаю лучше тебя, а не то, что ты дурак, — нетерпеливо пояснил Несвицкий, обмахиваясь своим головным убором как веером; светлые волосы ритмично подлетали вверх от порывов ветра, — Если бы все, кто глупее меня, полагались дураками, в Николаевке осталось бы полтора умных человека, а во всём Натанбурге дай бог пара дюжин.       Пётр смерил Марка скептичным взглядом. Иногда самодовольство друга действовало на нервы.       — И я прочитал в учебнике всю тему заранее, — наконец хитро ухмыльнулся Несвицкий, невинно отводя куда-то в сторону большие чёрные глаза; его острая мордашка приобрела совсем лисий вид.       — Так бы сразу и сказал, нарцисс! — откинулся на спинку стула Русаков, — А то раскудахтался тут, самый умный, — улыбка Марка сделалась ещё хитрее, — Зачем тогда пошёл со мной на лекцию, если и так всё знал?       — А зачем пошёл ты, если в итоге, ровно как и “ всезнающий” я, ни минуты не слушал? — хмыкнул Марк, — И даже не в курсе о чём речь шла.       — За компанию! — искренне ответил Пётр, — И меня там уже два месяца не было, Дуб может припомнить на экзамене.       — А меня три, — поднял тонкие брови Несвицкий, забирая у возникшего полового своё рагу, — И тебе на экзамене и без Дуба тяжко будет.       — Это с чего? — подбоченился Русаков, — Не тяжелее, чем другим.       — Ты ничего не знаешь, ни в чём не разбираешься и ничего не делаешь, чтобы это исправить, — пожал плечами Марк, — Только кутишь.       — Ты вместе со мной кутишь, — справедливо заметил Пётр.       — Не сравнивай себя со мной, — Несвицкий опустил взгляд в тарелку; Русакову не понравилась резкость, внезапно проскользнувшая в тоне друга, — Мне ничего не стоит просто очаровать Дуба или кто там будет принимать. Ты так не можешь. К тому же, как видишь, я всё равно стараюсь быть в курсе событий и иногда заглядываю в макулатуру.       — Не так уж ты очарователен! — Пётр понял, что пытался донести ему Марк, но юноше не хотелось признавать правоту собеседника, — И ты меня оскорбляешь тем, что думаешь, будто я не смогу ничего придумать, и мне остаётся только зубрить, как кому-нибудь вроде Генки.       — Я оскорбляю тебя из лучших побуждений, — не повёл бровью Несвицкий, — Будет обидно, если ты вылетишь после того, как ваша семья успела проплатить уже два года.       — Сейчас ты напоминаешь мне Геннадия с его проповедями, — буркнул Русаков и принялся за стынущие перед ним индюшачьи бёдра, — От чего тебя так волнует, за что там платит моя семья?       — Не хочу видеть расстройство Светланы Альбертовны в случае твоей неудачи, — серьёзно отозвался Марк.       Светлана Альбертовна была матерью Петра и очень привечала Марка, как, впрочем, и вся семья Русаковых. Петру иногда даже казалось, что его в собственном доме любят меньше, чем Несвицкого.       Пётр обиженно хмыкнул и, ничего не ответив, отбросил обгрызанную ножку. Временами друг лез явно не в своё дело, но спорить с ним было выше сил Русакова.       Когда обед закончился, Пётр взял извозчика до своего дома, дабы хоть показаться на глаза матушке с сестрами, приехавшим к ним с отцом в город из деревни. А Марк ушёл на собрание Общества, пообещав пробыть там совсем недолго.       В закрытом Обществе публичных мистерий состояли Марк Несвицкий, Кирилл Саблин, с которым Марк познакомился именно в этом самом Обществе, и ещё какие-то неизвестные Петру люди. Оно действовало в Николаевке уже больше века во флёре абсолютной секретности. Непосвящённые понятия не имели, в чём состояла его суть и чем занимались его члены. Обычным студентам было известно совсем немного. Например, что руководит Обществом Георгий Павлович — преподаватель зарубежной литературы. Попадали туда только по рекомендациям членов сразу же после поступления в университет или не попадали вовсе.       Общество было важной частью жизни Марка, он проводил там очень много времени, и Петру хотелось разделить это с ним. Он пытался узнать у друга об Обществе, даже просился туда. Но Несвицкий был непреклонен. «Ты нам не подходишь» и всё тут. А в чём надо подходить и как можно подойти, догадайся, Петенька, сам. Русаков из раза в раз чувствовал себя паршиво, когда вспоминал об этом или ждал Марка из Общества, как сейчас. Будто его оставляют за бортом корабля жизни. Он всегда почитал себя самым близким другом Несвицкого, но, получается, даже Кирилл знал о нём больше, чем Пётр. Знал что-то важное, что-то, недозволенное Петру.       «Неужели, Марк так доверяет Кире и так не доверяет мне?»       Как бы Русакову ни хотелось припереть Несвицкого к стенке и обо всём допросить, он понимал, что, во-первых, не получится — Марк умел быть скользким, как уж. Зальётся соловьём, и ничего дельного ты из этого прохвоста не вытянешь. А во-вторых, данная процедура не имела не только шансов на успех, но и смысла вообще. Потому что Петру, если честно, было абсолютно всё равно на цель и суть их собрания. Пусть хоть девичьими гаданиями маются или в чём там их «мистерии» заключаются. Его обижал сам факт. Марк решил придержать от него что-то важное, но поделился этим с другим, как Петру думалось, не таким близким человеком. Даже не одним, а несколькими другими неблизкими людьми, если брать в расчёт не только Киру, но и остальных членов Общества.       Галька с силой полетела вдаль, шлёпая по тёмным волнам. Бойко разрезая плотный воздух, она ускакала не меньше чем на три сажени.       — Признаю поражение, — безразлично бросил Лев, даже не взглянув на соперника; соревновательным духом он не отличался никогда.       — Лёв, а тебя не бесят их секретики? — вдруг резко спросил Пётр; юноше захотелось обсудить свои переживания с кем-то, кто как ему казалось, мог его понять.       — А? — не понял Оболенский.       Точно, Лев не в курсе, о чём вообще речь, ведь пока не научился читать мысли и душевных тягот Петра не слышал.       — Говорю, тебя никогда не раздражала эта вся скрытность Общества? Киры и Марка. Ты же Кирин лучший друг, тебе не казалось, что, ну-у, — Русаков сделал неопределённый жест рукой, пытаясь подобрать слова, — Что лучший друг должен тебя в такое посвятить?       — Да нет, — пожал плечами Лев, — Пусть посвящает во что хочет. Я бы если честно, предпочёл, чтобы он, наоборот, меньше болтал. Особенно о том, что творится у него в мозгах или штанах. Мне половину Кировых писем приходится сжигать, дабы сберечь его честь. И мою тоже, раз мои глаза это прочитали.       Пётр неловко кашлянул в кулак. Откровенно говоря, он также не хотел знать подробностей похождений Кирилла, каждое из которых напоминало плохой неприличный анекдот или остросюжетную байку пьяного извозчика.       — А чего ты спрашиваешь? — Лев наконец повернулся к Русакову, — Так волнует, чем они там в своём кружке занимаются?       — А тебя нет? — удивился Пётр, — Нагнали таинственности и забаррикадировались в… где они там встречаются.       — Нет, — не моргнул и глазом Оболенский, — Совершенно не волнует.       Русаков тяжко вздохнул и кинул в воду новый, только что найденный камень. Временами эта инертность Льва его убивала. Пока Оболенского непосредственно не коснётся, он всегда “моя хата с краю”, и ничего ему не интересно.       — Ты мне лучше расскажи, что у Марка на квартире сегодня приключилось, — вдруг вспомнил приятель, — Шарманка всё утро бегал по университету, с выпученными глазами искал на вас инспектора.       — Это же Шарманка. У него глаза выпучены, даже когда ничего не произошло, — хмыкнул Пётр, — Вчера после “Горохова” ты уехал домой отсыпаться, а мы двинулись на Льняную, если помнишь. Вот часам к трём или четырём мы с Марком завалились в Термитник с парой девочек. Посидели на кухне, ещё выпили, а как спирт кончился и девочки ушли, мы в квартире улеглись. А Генка с утра верещал так, будто мы к нему в кровать пол-Крысятника притащили, проиграли в карты весь доходный дом и заложили в ломбард его пожитки. Аж отчислять нас собрался, ха.       — Ну, отчислять это слишком, — повёл головой Лёва, — Но, может, действительно не стоило посреди ночи возвращаться в квартиру? Заночевали бы на Льняной, там не так уж дорого.       — Да чего тратиться, когда за койку Марка уже уплачено? — возразил Петр.       — Просто вы ещё и толпой. Перебудили там шумом всех, наверное, — Оболенский всковырнул пальцем лежащую гальку и перевернул её.       — Я тебя умоляю! — хохотнул Русаков, — Это же Термитник! Он набит народом, не спит и не молчит никогда. Там такого понятия как “тишина” не существует в принципе. Ещё и один из дешёвых верхних этажей, на нём что только не творится. Ты просто не бывал там, вот и не знаешь. Даже вчера, пока мы на общей кухне пили в своём углу, в другом какой-то хмурый мужик жарил яичницу. Посреди ночи!       — Больно надо мне туда, смотреть на хмурых мужиков и их яичницы, — пробурчал Лёва, видимо, услышавший в словах Петра укор.       Оболенский был не таким гулякой, как его приятели, и если и ходил с ними, то только в самые чистые места и не допоздна, спиртного не любил, а коммуналку Марка вообще боялся. Пётр, усмехнувшись своим мыслям, обернулся на Льва. Тот сидел, опустив голову на колено, и смотрел куда-то сквозь камни под ногами.       — Эй, ты чего грустный такой? — удивился Русаков.       С решительным видом Пётр подбежал к приятелю, принялся тормошить его за плечи и лохматить курчавую шевелюру.       — Ай-яй-яй! — смешно завопил Оболенский, поднимаясь на ноги и пытаясь пригладить взъерошенные вихры.       — Развлекаетесь? — донёсся чей-то громкий бойкий голос со стороны набережной.       Пётр со Львом хором обернулись и увидели скачущего к ним Кирилла. Это он их окликнул. За Саблиным лёгким уверенным шагом двигался Марк.       — Явились! — громко отозвался Русаков.       подбежал первым и, даже не спрашивая, что происходило и зачем издеваться надо Львом, принялся тискать друга под истошные возмущения оного.       Саблин был высокий юноша, загорелый и чернявый, вроде как и арап, а вроде и не арап. Цвет тот, а черты лица не похожи. Его яркие вороные глаза, будто подведённые сурьмой, от того почти пугающе горящие, и разметавшиеся тёмные кудри отлично отражали его взрывной и непостоянный нрав. Если честно, голова у него была настолько горячей, что друзья временами подозревали у Кирилла имелось некое душевное расстройство, которое психиатры ещё не нашли, просто потому что плохо искали.       Марк, худощавый, бледный с тёмными кругами под глазами и весь какой-то серый, пусть и был, на взгляд Петра, по-своему “чахоточно” красив, как правило, рядом с бронзовым приятелем производил впечатление вчерашнего трупа. Но сейчас Несвицкий был румян и весел. Обычно сосредоточенное лицо приняло искрящийся и от того слегка дерзкий вид, что неизменно свидетельствовало о хорошем настроении Марка. Он всякий раз возвращался таким из Общества — светящимся и почти здоровым. Пётр не знал причины этих изменений, а от вопросов Марк уклонялся. И Русакова не могли не мучить мысли, что после времени проведённого с ним, как бы он ни старался, Несвицкий никогда не чувствовал себя так хорошо. И дело было даже не в частом похмелье, нередко сопровождавшем их веселье. Пётр как-то спрашивал друга, что можно сделать, дабы облегчить Марку его жизнь с мигренями. Тот лишь отмахнулся словами «ты всё равно ничем не поможешь» и перевёл тему. Но в Обществе-то, видно, чем-то помогали, раз после него Несвицкий выглядел столь бодрым и полным сил.       — Как в Обществе? — скорее дежурно спросил Пётр, когда Марк приблизился; он знал, что Несвицкий не будет с ним откровенен.       — Чудно, — друг одарил Русакова мимолётной улыбкой, — Как и всегда.       Марк обогнул юношу и направился к Кириллу и Льву, всё ещё то ли дерущимся, то ли обнимающимся, но в любом случае ужасно шумящими. Пётра это неприятно укольнуло. Он Марку лакей что ли, так уходить посреди разговора?       — Marcus, au secours! Il va me tuer!— вскрикнул Оболенский, как раненый воин в безнадежной битве.       — Ne demande pas d'aide, ô misérable! — злобно расхохотался Кирилл, выныривая откуда-то сбоку прямо Льву на шею.       Тот заверещал, забарахтался, оступился и повис на друге, уже висящем у него на плечах. Петру подумалось, что если все висят, и никто не стоит на ногах, то подобная конструкция должна непременно рухнуть. Это, в общем-то, и предвиделось, судя по заскользившим каблукам Оболенского и разъезжающимся сапогам Саблина.       — Кира, я понимаю, что у тебя сейчас душа поёт, но если уж убиваешь, то убивай тихо, а то… — начал было Марк, как Лев вырвался из захвата, отбежал от взлохмаченного Кирилла и спрятался за Несвицким.       Марк ничего не успел осознать, как Саблин бросился за своей жертвой. Он предпринял попытку обогнуть Несвицкого, но лишь столкнулся с ним. Марк смешно взвизгнул от неожиданности. Кирилл тут же замешал Несвицкого в их кучу-малу. Лев, воспользовавшись тем, что обидчик налетел на препятствие, дал было дёру, как резвая загорелая пятерня Саблина схватила Оболенского за рубаху на спине и рванула на себя. Лев потерял равновесие, его понесло вбок, за ним и цепко вцепившегося в него Кирилла. Ругающегося Марка зажало между юношами, и вся компания с грохотом, словно три мешка картошки, повалилась на гальку.       Лев в ужасе пытался отползти, чего ему не давал сделать хохочущий и катающийся по земле Кирилл. Марк вслух зачитал половину своего ругательного словаря и, неловко поднявшись, принялся отряхиваться. Пётр хмуро смотрел на них, отчего-то чувствуя себя лишним. Повеселел он только когда Несвицкий, кинув ещё пару ласковых смеющемуся Саблину, наконец вспомнил про Русакова и направился к нему.       — Вот жеж, устроили тут брачные игрища, — поморщился друг, разглядывая полы своего сюртука в поисках пятен, — Кира от волнения совсем в малолетство ударился. Задирается словно мальчишка.       — Какого волнения? Ты же сказал, что ничего не случилось, — удивился Пётр.       — Пока ещё нет. Завтра случится. Он получил письмо сегодня, — выдохнул Марк и добавил тише, со значением, — Кристина в городе. Обещала появиться около Николаевки. Ненадолго, только встретиться с Кирой.       Русаков присвистнул. Ох ты. Кристина! Сие чудесное имя было Петру прекрасно знакомо, а Марку тем более.       — А чего ему-то волноваться? Это тебе надо! — хохотнул Пётр, — Как бы опять скандала не приключилось.       — За скандал у нас Кира переживает. Он настойчиво призвал меня не искать с ней встреч, — нахмурился Марк.       — И правильно. Ты же не будешь? — серьёзно спросил Русаков, — Марк? Не будешь же?       Несвицкий ничего не ответил. Он смотрел куда-то вдаль, видимо, уже погрузившись в свои мысли. Русаков вздохнул. Он прекрасно знал друга и это его решительное выражение лица, а потому мог точно сказать: Марк будет.       С Кристиной Несвицкий не виделся почти полгода, и кто знает, как всё обернётся теперь. Но тогда, в Йориннгене, всё кончилось весьма бурно, если не сказать хуже — провокационно. Хотя Марк, видимо, считал, что, не кончилось, а прервалось. И возобновится очень скоро, раз он вознамерился пересечься с Кристиной.