МРАКОБРАСИЕ

Ветер гулял по пустым улицам Понивилля, нося с собой не запах яблок из садов «Услады», а кисловатый душок гниения и пепла. Висящая в небесах луна, некогда заботливо поднимаемая Принцессой Луной, была теперь просто холодным, мёртвым шаром, шрамом на лице ночи. Они двигались бесшумно, как тени, отбрасываемые угасающими углями. Пять силуэтов в клочьях того, что когда-то было яркими, узнаваемыми гривами и знаками отличия. Рарити шла первой. Единорог, чья лазурная шерсть была испачкана сажей и чем-то тёмно-бурым. Её грива, некогда идеально уложенная кудрями, сбилась в колтуны. Но глаза горели холодным, отточенным огнём, а вокруг рога мерцала не голубая, а багровая аура. Она не создавала платья. Она создавала ловушки: невидимые нити из затвердевшего воздуха, способные рассечь камень, затяжные петли, взывающие к самым тёмным страхам. Её эстетика теперь — эстетика идеальной, красивой смерти. За ней, тяжёлой, размеренной поступью, шагал Эпплджек. На её фланелевой шейной косынке засохли пятна, не от яблочного сока. Молот, грубо сколоченный из балки разрушенного сарая, без усилия лежал у неё на спине. Никакой честности, никакой прямоты. Только грубая, сокрушительная сила, направленная на то, чтобы ломать хребты и крушить бастионы тех, кто пришёл на их землю. Её ковбойская шляпа была сломана с одного края. Со стропил полуразрушенной ратуши, не мигая, наблюдала Флаттершай. Её огромные голубые глаза были лишены всякого намёка на робость. В них отражалось пламя далёких пожаров. На её плече сидел не кролик Эйнджел, а огромный, молчаливый филин с перьями цвета воронова крыла. Шёпотом, который был страшнее любого крика, она могла призвать из Сумеречного леса тварей: теневых волков с капелькой яда на клыках, рои слепых летучих мышей, жалящих до смерти, ползучие колючие лозы. Её доброта обратилась в безразличие палача. Пинки Пай уже не смеялась. Её грива, похожая на розовую сахарную вату, висела прямыми, грязными прядями. Она двигалась рывками, исчезая в одном тёмном проёме и появляясь в другом, абсолютно бесшумно. В её лапах сжимались не шарики и хлопушки, а остро заточенные осколки зеркал, обломки духовых пищалок, превращённые в дротики, и пакеты с «сюрпризом» — смесью перца и гремучего пороха. Её вечеринки теперь были ловушками, а её знаменитая «Улыбка» была застывшей, жуткой гримасой на лице. И в центре, принимая решения холодным, лишённым сомнений разумом, была Сумеречная Искорка. Её корона была потеряна, крыло перебито и плохо зажило. Но магия... магия не исчезла. Она мутировала. Она больше не черпала силу из дружбы. Она пожирала его. Её заклинания были уже не лучами света, а сгустками чёрной энергии, выжигающими душу, вызывающими панику и парализующий ужас. Она изучала не магию гармонии, а анатомию захватчиков, их тактику, их слабые точки. Она была стратегом этого маленького, мстящего отряда. Они больше не были Элементами Гармонии. Они были Тишиной, пришедшей в ответ на грохот вторжения. Они были тенью, накрывшей тех, кто посмел погасить их свет. Их не звали понивилльцами. Их звали Иными. А ещё — Смертью, приходящей с полей, из леса, с чердаков родного, но погибшего города. Их знаки отличия — когда-то символы их сути — теперь были лишь воспоминанием о том, кого они убили в себе, чтобы выжить и убивать других. Гармония была мертва. Да здравствовало Мракобрасие.