Тюрьма с бархатными стенами 2

Неджи прочитал доклад, и на его лице не дрогнул ни один мускул. Но внутри — холодное, чистое удовлетворение. Каждая строчка отчёта Токумы была как музыка. Он сложил бумагу, встал и направился к её комнате. Он вошёл без стука. Она стояла у окна, глядя в сад, но не видя его. Она услышала шаги, но не обернулась. Её спина была напряжена. — Как прогулка? — его голос прозвучал прямо у неё за ухом, тихо, интимно. — Тебе понравилось? Он наклонился, и его губы почти коснулись её шеи. Он не целовал её. Он вдыхал её запах, как бы проверяя, не принесла ли она с улицы чуждых ароматов свободы, пыли, чужих людей. Его дыхание было горячим на её коже, вызывая мурашки — не от желания, а от глубоко укоренённого инстинкта опасности. Но в этом опасном, властном приближении было что-то ещё. — Если ты захочешь ещё куда-то выйти... иди, — прошептал он, его слова были обжигающими, как пар. — Только говори мне. Хорошо? Затем его рука скользнула с её плеча, и он повернул её к себе лицом, взяв за подбородок твёрдыми, но не грубыми пальцами. Он заставил её смотреть прямо в свои белые, бездонные глаза. В них не было угрозы сейчас. Была требовательная, всевидящая заинтересованность. Он ждал ответа. Он умел ждать. И тут внутри Хинаты что-то сдвинулось. Тлеющий уголёк страха и ненависти вдруг дал странную, извращённую вспышку. Его прикосновение, его властная близость, его дыхание на её шее — всё это приносило знакомый, тошнотворный страх. Но под ним, как ядовитый наркотик, пробивалось что-то новое, пугающее её ещё сильнее: смутное, тёплое, зависимое удовольствие. Удовольствие от того, что она — центр его внимания. Что он так близко. Что он разрешает. Что её мир, хоть и ужасен, но вращается вокруг его воли, и в этой воле есть какая-то ужасающая, но незыблемая стабильность. Она ненавидела себя за эту мысль, но не могла её отогнать. Она замерла в его захвате, её сиреневые глаза, полные смятения, были прикованы к его белым. — Д-да, Неджи-сама, — прошептала она, голос предательски дрогнул. — Я... я... Она искала слова. Что сказать? Поблагодарить за «подарок»? Пожаловаться на встречу с Сакурой? Любое слово могло быть ошибкой. И тогда, из самой глубины её подавленного, но ещё не мёртвого «я», вырвалось что-то, чего она сама не ожидала. Не просьба о свободе. Не жалоба. Просьба о возвращении к последнему островку её старой, доклановой идентичности. — Я... я бы хотела... заниматься с командой... Она выдохнула это, как признание в страшном преступлении. Заниматься с командой 8. С Киба, Шино, с Акамару. Быть не Хинатой Хьюга, невестой наследника, а Хинатой, шиноби Конохи. Это была не просьба о побеге. Это была просьба о нормальности, пусть даже иллюзорной. О чём-то, что принадлежало только ей, а не клану. И это была гениальная, непреднамеренная ловушка, которую она сама себе поставила. Потому что теперь ответ Неджи покажет ей всю глубину её положения. Откажет — и она поймёт, что даже эта крошечная отдушина ей недоступна. Разрешит — и это будет означать, что даже её прошлое, её дружба, её профессиональная жизнь теперь существуют только с его дозволения и под его наблюдением. Он станет куратором не только её настоящего, но и последних обрывков её прошлого. Неджи не был удивлён. В глубине его аналитического ума, возможно, уже была заложена вероятность такой просьбы. Но он не думал, что она озвучит это сейчас, в этот момент близости и проверки. Это был интересный ход с её стороны. Не бунт. Не мольба. Просьба о рутине. О последнем клочке её доклановой жизни. Он изучал её лицо несколько секунд, его пальцы всё ещё мягко, но неотвратимо сжимали её подбородок. Потом уголки его губ дрогнули в чём-то, что не было улыбкой, а было признанием правильного хода в игре. — Конечно, — сказал он, и его голос приобрёл оттенок великодушного повелителя, раздающего милостыню. — Ты можешь ходить на миссии. У тебя есть право выбора. Он сделал паузу, давая ей вдохнуть эту кажущуюся свободу, а затем добавил, и его слова были тише, но вре́зались в сознание острее любого клинка: — Выбор, который я разрешу. Три слова, которые сводили на нет всё «право». Он не просто давал разрешение. Он определял границы дозволенного выбора. Он был архитектором её свободы, как архитектор тюрьмы проектирует размеры. Хината проглотила комок в горле. Она знала, что это так. Но даже в этой извращённой формулировке была щель. Щель, через которую можно было дышать. — Спасибо, Неджи-сама, — прошептала она, и в её голосе была не радость, а облегчение пленника, которому разрешили на пять минут выйти из карцера в общую камеру. Он отпустил её подбородок, и его выражение стало бытовым, почти усталым. — Ложись спать. У меня сегодня было много дел. Поэтому надо отдыхать. Это был приказ, завёрнутый в подобие заботы. Он сам начал переодеваться в просторное нижнее кимоно, его движения были экономичными и точными. Он не скрывался. Его тело, его ритуал — всё это было теперь частью её реальности, которую она должна была принимать. Хината, дрожа, последовала его примеру. Они легли на широкий футон. И тогда он сделал то, чего не делал в первую ночь. Он не просто лёг рядом. Он развернулся к ней, притянул её к себе и крепко обнял. Его руки сомкнулись вокруг её тела, одна под головой, другая — на талии, прижимая её спину к своей груди. Это не был порыв страсти. Это был акт абсолютного владения. Физическое подтверждение его слов. Его дыхание стало ровным и горячим у неё в волосах. Он не говорил больше ничего. А Хината лежала в его объятиях, окаменевшая. Его тело было тёплым, сильным, неумолимым. Она чувствовала каждый его вдох, каждый удар сердца через тонкую ткань. Теперь даже во сне ей некуда было бежать. Его присутствие было настолько физическим, всепоглощающим, что оно должно было проникнуть и в её сны. Не будет больше снов о полётах, о прошлом, о лучах солнца в больничной палате. Если она и заснёт, её подсознание будет знать, что она в его объятиях. Что она его. Даже сны и мечты принадлежат ему. Эта мысль, неозвученная, но висящая в воздухе, стала последним гвоздём в крышку её внутреннего мира. Он завоевал не только её тело, расписание и социальные контакты. Он методично колонизировал её психику, её надежды, а теперь посягал и на ту последнюю, интимную территорию — мир её снов. Она закрыла глаза, стараясь дышать ровно, подстраиваясь под ритм его дыхания. Страх и то странное, извращённое тепло снова смешались в её груди. Это было ужасно. Это было единственное, что у неё было. И пока она лежала, зажатая в его объятиях, медленно понимая, что заснуть в таких условиях почти невозможно, последняя искра сопротивления в ней не гасла с яростью, а замораживалась. Превращалась в крошечную, твёрдую, льдистую точку глубоко внутри. Не надежду. Решимость. Решимость выжить. Даже если для этого придётся притворяться, что ей нравится этот запах, этот жар, эти руки. Даже если для этого придётся самой поверить, что её сны тоже его. Война не закончилась. Она ушла вглубь, в самые потаённые уголки её души, где даже он, со своим всевидящим оком, не мог пока дотянуться. Но цена этого выживания была чудовищной: отныне она должна была научиться любить свою тюрьму и своего тюремщика, чтобы не сойти с ума. А он, кажется, добился именно этого.