Яд

***

      Тишина и пепел. Серый пепел с красными бликами на кончике белоснежной сигареты. Долгий взгляд в окно — там детская площадка в золотистых огнях дворовых фонарей: качели и лавочки яркими пятнами на серо-коричневом фоне грязной осени в густой, вязкой мгле позднего вечера. Уже почти ночи.       У Сергея во рту терпко и горько, на губах улыбка, как ему кажется, глупая, а сердце в груди беснуется. Сам не свой и руки дрожат. То ли от холода, то ли от долгого томительного ожидания. Минута растягивается в час, а чертов час — в вечность. Радость, трепет, предвкушение, замешанные на закваске тревоги и адреналина. Не по себе и дыхание сперто. Сигнал пейджера резкий, писклявый. Сергей вздрагивает и хватает его, едва успев переложить сигарету в другую руку.       «Подъезжаю», — единственное слово в сообщении. И его прошибает насквозь, разрушая остатки контроля.       «Жду», — пишет так же коротко, зная, что она не любит лишних слов, когда за рулем.       Он как дикий зверь в клетке мечется по квартире, дергая на себе рубашку — душно, тесно в груди. Чай заварен, немного коньяка, ее любимые сигареты кладет на подоконник, выудив из-под стопки бумаг у себя в ящике стола, куда никогда не заглядывает жена. Густой древесный аромат парфюма ложится влажными, прохладными брызгами на кожу возле уха, симметрично с другой стороны. Жена его ненавидит, но любит она. С ума сходит от его тяжелой терпкости. А он сходит с ума от нее… Длинные русые волосы распущены, старательно расчесаны, черная как смоль рубашка из гладкой ткани, немного похожей на шелк, тонкая и нежная, заправлена в кожаные брюки (и плевать что дома жарко!), так странно контрастирующие с верхом одежды. Тонкое, ласково струящееся и плотное, животное. Он без белья под брюками — немного неудобно в паху, жмет и трет, но это ее фетиш, и он терпит.       «Да где же, где же она?! Черт бы побрал эти секунды! Минуты… Боже!» — кричит в мыслях все его сознание. Вот только «боже» здесь, кажется, не поможет. Трет виски напряженно, кожа горит.       Звонок в дверь, писклявый, птичий (давно пора сменить!) прошибает мозг, взрывая тишину в следующий же миг. Сердце пропускает удар и тут же срывается на ускоренный ритм. Сергей подходит к двери медленно, на ватных ногах, словно оттягивая момент, когда придется столкнуться с реальностью. Которую сам и создал. Рука ложится на холодную ручку, он смотрит в глазок — зачем? Ведь точно знает, кто пришел.       Дверь распахивается с легким скрипом, и на пороге она — с улыбкой игривой и лукавой, смотрит пристально, и губы ее трогает легкая улыбка. Смотрит и даже не торопится сделать шаг вперед, к нему навстречу. Наглая, дерзкая. И чертовски соблазнительная. Он сглатывает шумно.       — Привет! — её голос звучит как музыка и обволакивает его разум без предупреждения и спроса.       — Да чего ж ты стоишь-то?! — вдруг резко очнувшись как от транса, вскрикивает Сергей с жаром, буквально сгребает ее руками и втаскивает в квартиру. А она и не против.       Она пахнет холодом, первым ноябрьским морозцем и… чем-то пошло-сладким. Он никогда не любил сладкие запахи. Они похожи на запах шлюх. Черт его знает, как они пахнут, но ему кажется, что именно так. Но она не шлюха. И на ней этот запах ванили с вишней кажется чем-то особенным, затягивающим, сумасшедше прекрасным. Ей идет эта тяжелая, густая сладость. И откровенная пошлость.       — М-м-м, — протяжный, вязкий стон втекает ему в уши бесстыдно и тут же берет разум в плен. — Вот так с порога и уже такой горячий!       Сергей сходит с ума от этого голоса, но делает то, что нужно — хватает её за талию, оттаскивает в сторону от двери, притягивает к себе с силой, которая почти граничит с грубостью, наваливается всем телом жадно и дико, к стене прижимает порывисто, ошалело и рывком ногой захлопывает дверь. Тем самым отрезая их от всего мира — от соседей, от жены, от правил. И от контроля…       — Соседи же увидеть могут… — растерянно бормочет он и не в силах противиться желанию поцеловать ее. Но она отворачивается, и он мажет влажно по ее щеке и с досады мычит глухо. — Я же говорил тебе быть осторожнее, как ты не понимаешь?       — Ты боишься? — толкая его в грудь, чуть отстраняет от себя и смотри с лукавым укором. — О, милый, прости, что заставила тебя понервничать.       От ее театрально мягкого, сочувственного тона Сергея прошибает волной мурашек. От ее слов сжимаются челюсти и рвется дыхание. И он инстинктивно сжимает пальцами лацканы ее изящного черного, как непроглядная ночь, пальто, чуть дергает на себя, будто пытаясь ее встряхнуть, смотрит на плавный изгиб шеи и бьющуюся под тонкой кожей жилку. Как же хочется ее придушить!       — Прекрати, — тряхнув головой, рявкает он, зло и резко. Потому что в голове все гудит, горит от ее наглости, от того, как бесстыдно давит на его самые болевые точки.       В ответ на это она на пару мгновений замирает, а после… вдруг начинает смеяться, запрокинув голову назад, еще сильнее оголяя длинную, красивую и совершенно беззащитную шею, будто дразня. Сергей ловит себя на мысли, что она совершенна в своем бесстыдстве. Ее смех издевательски звонок и беспечен. Будто ей плевать на его чувства и всю его жизнь вместе взятые. И ему до одури хочется заткнуть ей рот, ударить, укусить, чтобы только любой ценой утвердить над нею власть и силу, но… Поперек гордости бессильно, жалко, совершенно доверчиво приникает губами к ее голым, соблазнительно выглядывающим из-под пальто и тонкого кроваво-красного платья острым ключицам.       Его ведет всего, голова кругом. От ее пошло-сладких духов, от слишком, невозможно бархатной кожи, от ровного теплого жара в том месте, где шея плавно переходит в плечо. Он тонет носом во впадинке между ключицами как в чем-то сокровенном и мокро, жадно мажет по ней языком. Громко, долго выстанывает ее имя, когда она грубовато, жестко зарывается пальцами в его волосы и стягивает пряди на затылке до острой, выкручивающей боли. А после с силой, настойчиво оттягивает назад, задирает его голову вверх и заставляет смотреть ей прямо в глаза.       Пауза. Долгая, густая, как патока. В голове у Сергея канонада. Дышать почти больно. В ее глазах спокойствие и тягучая похоть. Самодовольная, дерзкая, совершенно легкомысленная.       — Ты весь дрожишь, — шепчет она, и в ее глазах хищный блеск и коварная, жестокая игривость, а голос мягок и певуч, как у кошки. — Ты так сильно ждал меня?       Сергей не может ответить. В горле сухой, распирающий ком. Как пробка. В голове пожар и глухие, почти болезненные удары. Ни слова, ни звука. Только смотрит, безуспешно борясь с бешеной дрожью во всем теле. Сам не понимая ее природы. Постыдное чувство пойманности и выстрела правды ее слов наповал? Острое, почти отчаянное желание и невозможность взять ее под контроль и заставить замолчать? Или… дикое, выкручивающее все нутро и пожирающее изнутри тяжелое, первобытное желание? Быть может, все сразу.       — Или все же боишься, что жена узнает о том, какой ты распутник?       Его взрывает. Изнутри в клочья. Рывок — бесконтрольный, резкий, как прыжок тигра, и ее нежная, теплая, уязвимая шея оказывается в жестком кольце его пальцев. Он давит с силой, но вдруг слышит ее острый и резко оборвавшийся сип. Ее короткий рывок всем телом и его резкий, как выстрел, страх… Его затапливает жаром, и он, будто опомнившись, тут же ослабляет хватку.       — Черт! Марина… — выдыхает болезненно, рвано, испуганно вскидывает взгляд в ее глаза и… вздрагивает, ошарашенный напрочь.       Взгляд ее по-прежнему невозмутим и вязок, подернут вуалью откровенной, навязчивой похоти, а губы… У Сергея дыхание перехватывает от неожиданности и удивления. Ее губы — полные, в вульгарно-красной помаде — медленно изгибаются в соблазнительной хищной улыбке. Которая обещает одновременно все и ничего.       Вся его тщательно выстроенная оборона и контроль рушатся в мгновение ока, в глазах искры и муть, и только ее рот в центре всего его внимания. Только ее губы. Весь мир будто сужается до них одних. Его пальцы все еще на ее шее, пусть и не так жестко, но не чувствует их совсем. Только то, как стремительно тяжелеет внизу живота, будто вся кровь разом ринулась туда и тяжело, неумолимо наливается член. Он смотрит на ее улыбку и совершенно безволен. От осознания того, что не он ведет, а она, даже будучи в опасном кольце его холодных, дрожащих от напряжения пальцев. Поражение. Сдача в плен. Позорно и… сладко.       — Ждал меня… Соскучился, я чувствую, — говорит она, потеревшись бедром о его пах. Не вопрос, утверждение. В ее голосе столько откровенного порока, что Сергей замирает, ощущая, как легко рвется его сопротивление, внутренние преграды и страхи. — Я тоже очень ждала нашей, — выдыхает с развязным, чувственным стоном, — встречи.       Он ничего не может ответить, только смотрит на нее как околдованный, а ей будто его слов и не нужно. Снова улыбка, игривый блеск в глазах и полный контроль, и ее пальцы медленно, плавно, как тонкие гибкие змейки, тянутся к его пальцам на шее, обвивают, чуть сжимают, мягко, но достаточно, чтобы он поддался, и отнимает его руки от своей шеи.       — Я так скучала по твоим рукам, — вязко шепчет она и легонько целует его пальцы, чуть касается языком болезненно-разгоряченной кожи.       В этом простом признании столько жаркого распутства и одновременно чистой невинности, что Сергей тонет без сопротивлений и не замечает, как она легко и нежно переплетает их пальцы, сдавливает до резкой, острой боли в суставах. Он шипит коротко и морщится, не в силах отвести глаз от ее лица. А ее взгляд, соблазнительный и глубокий, проникает ему в самую душу и по-хозяйски наводит там свой порядок.       — Знаешь, — выдыхает с протяжным, пробирающим до мурашек стоном, — иногда долгое ожидание делает встречу еще более сладкой.       Она легко отводит его руки, переплетенные с ее, в стороны, вниз, будто обезоруживая врага, давая понять, что он в плену и никуда ему уже не деться. Не ждет, действует: легко и кокетливо прикусывает свою влажную, полную нижнюю губу, чуть сдирая зубами слой ярко-красной помады, словно приглашая в игру, правила которой знаешь лишь она. Она ведет. Без тени волнения, без капли сомнения. Кладет его руки на свою талию и, вдруг подавшись вперед, легко и игриво срывает с его губ поцелуй, как наглый вор-авантюрист.       Этого хватает. В Сергее будто лопается последняя струна контроля, и он вдруг резко, ошалело, словно отбросив разом все запреты и страхи, впивается в нее жадным, бесстыдным поцелуем, размазывая ее помаду отвратительно вульгарного цвета по их губам. Он не в силах больше сдерживаться, стискивает ее талию изо всех сил, быстро обхватывает спину, сделав шаг вперед и навалившись на нее всем телом, и с грохотом вжимает в стену. Она лишь коротко вскрикивает и заполошно дышит, поддаваясь его рукам, его телу, и Сергей буквально сходит с ума, ощущая, как плавно и чувственно она извивается в его несдержанных объятиях.       — Постой, не торопись, — шепчет она развязно и чуть на нерве и легко, будто лишь для проформы толкается предплечьями ему в грудь, рвется, уворачивается, но Сергей это только сильнее взвинчивает, до предела, до дрожи во всем теле, до желания прямо сейчас сделать ей больно…       — Я хочу тебя, — хрипит он сорванно, дыша часто и тяжело, и рывком, грубо схватив за запястья, отрывает ее руки от груди и вжимает в стену по обе стороны от ее головы.       На несколько секунд он останавливается, с трудом пытаясь отдышаться и сфокусировать на ней взгляд. Смотрит неотрывно ей в глаза, будто пытаясь что-то понять или почувствовать… разрешение? Она улыбается — лукаво, дразняще, и легкая, бессовестная усмешка слетает с ее бесформенно выпачканных помадой, пылающих огнем губ. У Сергея в голове туман и колотится сердце, пальцы слушаются с трудом. Все так тягуче, так… так неправильно и желанно. Нет, это не он. Все это делает не он. Не он рвано, весь содрогаясь от накатывающего волнами возбуждения, стаскивает с ее острых плеч пальто, и оно гулко падает на пол. Не он на мгновение или больше проваливается взглядом в умопомрачительное, почти жестокое декольте такого же красного, как помада на губах, шелкового платья. Не он, нет, совсем не он вязнет всем вниманием в глубокой, соблазнительной ложбинке между ее полных грудей. Его всего колошматит, как в припадке… но замирает снова.       — Ну, что же ты… Все в порядке, дорогой.       И эти ее слова звучат и правда как разрешение, как команда «можно!». И Сергей, наконец опомнившись от своего ступора, больше не имея сил терпеть, жадно хватает ее за грудь, сминая пальцами красный наглый шелк, припадает к шее, целует ее голодно, рвано, почти грубо. Запах ее кожи, смешанный с тяжелым ароматом ее парфюма, бьет в голову, дурманит и кружит мысли в водовороте. Мягкость кожи, почти бархатность, как у персика, вызывают в нем бурю удовольствия — взахлеб. Рывком сдирает ткань платья с ее плеч, стаскивает бретельки бюстгальтера, почти рвет их, отодвигает кружево чашечки и с полнейшим восторгом, почти экстазом оголяет грудь.       — Я так скучал… — выдыхает шумно, хрипло, будто не своим голосом, на мгновение или два залюбовавшись ее едва заметно колыхнувшейся от его рывка грудью с темными, крупными ареолами и острыми сосками. — Маринка… — шепчет сбито, будто задыхается, как нечто сокровенное, как молитву.       Мгновение, и губы Сергея мокро обхватывают сосок. Он алчно и без нежности теребит его языком, рукой подхватив снизу и сжав. Он с удовольствием слышит, как она остро и коротко вскрикивает от боли. Ему мало. Чертовски мало. Потому что в груди распирает сжатое, скованное дыхание, а хочется кричать и рычать, но соседи… Чертовы соседи! В штанах пожар и теснота невыносимая, в голове шум и удары пульса. Контроль потерян напрочь, как провалившаяся в пол педаль тормоза в автомобиле, желание, похоть правят бал. И Сергей, не отдавая отчета в собственных действиях, машинально скользит руками по подолу ее чуть расклешенного книзу платья и резко задирает его вверх, нащупывает широкую резинку чулок, тонкие полоски подвязок, ныряет под них и… «Она без трусиков!» — как выстрел в голову, и он судорожно впивается пальцами в мягкую кожу ее голых прохладных ягодиц.       — Сережа, м-м-м, ауч! — игриво вскрикивает она и чуть растягивает слова — слишком томно и невыносимо сладко, и Сергей, с ума сходя от этого ее голоса, впивается губами в ее гладкое, изящное, как произведение искусства, плечико, кусает, лижет и снова целует как нечто сакральное.       Она вся извивается под ним, накрепко прижатая к холодной стене прихожей возле самой двери, стонет развязно и слишком громко… Сергей на миг напрягается и попросту, не найдя лучшего решения, стискивает ее рот ладонью. А она смеется под нею, пусть и приглушенно, но вызывающе, дико, как настоящее воплощение хаоса. Ему безотчетно сильно хочется прекратить это все, заставить заткнуться, лишить воздуха, придушить ее к чертовой матери, но вместе с тем… Так нелогично и неправильно хочется, чтобы этот ее смех звучал громче, ярче, во все горло, чтобы все слышали — весь подъезд, все треклятые бабки, вечно припечатанные к своим глазкам, как в наблюдательном пункте, чтобы все пылало между ними и подожгло весь дом к чертям, и вместе с нею сходить с ума от грешного наслаждения…       А она меж тем как-то умудряется увернуться от его руки, освободить лицо.       — Постой… Тише, перестань! — шепчет ему почти в самое ухо, но он не слышит ее, продолжая стискивать ее тело, вдавливать в стену, прижиматься к ней со всем силы, горячо и остервенело.       Короткая борьба, и она вдруг неожиданно кусает его щеку, больно и остро, до слез. Сергей на миг теряет контроль, замешкавшись и оторопев от боли, и она, воспользовавшись этим, сильно толкается предплечьями ему в грудь, так что он, не ожидавший этих ее действий, легко поддается и отшатывается на шаг назад. С трудом отрывается от нее, выпуская горячее, мягкое тело из своих дрожащих от чувств рук, весь поплывший от пережитого. В голове беспорядок, адреналин гонит кровь как торнадо по венам, в паху невыносимо тесно, и чертовы кожаные штаны как будто уже намертво прилипли к бедрам и ягодицам, еще немного и точно сварится в них. Страшно хочется содрать их с себя поскорее, но перед ним ее лицо, улыбающееся и бесстыжее, с бесенятами в глазах и легким лукавым прищуром, будто она не сходит с ума, как он, будто ей все абсолютно знакомо и нормально… Она молчит. Всего несколько секунд, не сводя с него цепкого, хищного взгляда. Кажется, пытается восстановить напрочь сбитое дыхание — и только это все же выдает в ней страсть. Сергей не успевает ощутить удовлетворение от этой победы, улыбнуться даже, как она властно и соблазнительно произносит:       — Не здесь, милый. Ты же знаешь, я люблю на кровати.       Эти слова струятся, стекают вязко и сладко с ее хитрых уст тонкой пленительной песней, перед которой он совершенно беззащитен и обезоружен в тот же миг.       — Ладно, — легко соглашается он, опустив голову и тщетно борясь с волнением в теле.       Она мягко берет его за руку без спроса, так, будто оно и вовсе не нужно. Ее пальцы, теплые и уверенные, переплетаются с его дрожащими ладонями, и этот жест становится для него окончательным приговором. Девушка улыбается хитро и понимающе, будто знает все его слабости и прекрасно ориентируется в них, и тянет его за собой. Он идет как под гипнозом по узкой прихожей собственной квартиры, послушно переставляя ставшие ватными ноги, она же ступает в окутывающем их полумраке плавно и уверенно, будто знает здесь каждый сантиметр, как у себя дома, будто владеет этим местом как полноправная хозяйка.       — Может, все же в этот раз в другом месте? — со слабой надеждой и позорной дрожью в хриплом голосе почти шепчет Сергей ей в спину, обдаваемый светом из окна их с женой спальни, когда они оказываются на пороге.       — Не может, — коротко обрубает Марина, вдруг крепче стиснув его ладонь своими пальцами, но на миг почему-то все же остановившись.       — Но Света… Она может все-таки что-нибудь заметить, — надтреснутым, слабеющим голосом все же пытается сопротивляться ее чарам Сергей, но уже понимает, что этот бой проигран. Снова. Как и прежде. Как всегда.       — Нет, милый, только так, как я хочу, — сладко отвечает она, вдруг резко обернувшись и прижав указательный палец к его бессильно приоткрытым губам. И улыбается. Снисходительно, будто даря ему утешительный приз. А после грациозно разворачивается снова и уверенно ступает за порог.       Он молча шагает следом. Слов больше нет, сил возражать тоже, только желание и бесконтрольное влечение. Но только мысли в голове беснуются, бурлят, и от этого становится все жарче и тяжелее дышать, а шаги даются ему с трудом, будто идет сквозь толстый слой желе. Стыд жжет до костей. Неумолимо, напористо. Она снова привела его в семейную спальню — почти святилище, где каждая деталь, будь то расческа на столике, складки штор или любимые фиалки жены на подоконнике дышали покоем и уютом, порядком и… верностью. И кажется, одно только присутствие здесь Марины является чем-то в высшей степени неправильным, вносящим дисгармонию, ломающим его привычный, долгие годы выстраиваемый мир.       Он знает… понимал уже давно, почти с первых встреч их порочного романа, что она не просто так каждый раз выбирает для интимных игр с ним именно это место. Она любит это разнузданное, бесстыдное, почти животное удовольствие именно здесь, на территории его «правильной» жизни, и словно хочет снова и снова осквернять его, пачкать, превращая алтарь семейного покоя в арену для бесстыдного хаоса. А Сергей каждый раз соглашался, звал ее к себе домой, наперед прекрасно зная, что будет, и мучился, сгорая и плавясь изнутри от того, что делает дурное, но вместе с тем… чувствуя какую-то странную, напрочь заволакивающую разум и замораживающую волю запретную, извращенную сладость. Будто и сам в глубине души жаждал «сломать этот слишком нормальный свет». Сойти с ума и бесноваться в крайнем, безумном удовольствии порока.       А в голове меж тем роятся панические мысли о том, как на утро будет судорожно менять постельное белье, когда она уйдет, испарится как бесплотный дым, оставив в квартире только сладкий запах духов и секса. Сергей представляет, как распахнет все окна в доме, чтобы выветрить весь этот запах до капли, но ему от этого иррационально сладко. Он представляет, как будет отмывать после нее ванну и выбрасывать бычки ее тонких сигарет, которые Светка, жена, ненавидит, из пепельницы, а после обязательно вынесет мусор, даже если еще не накопилось, и от этой тревоги ему хорошо и почти безумно смешно. Он будет снова судорожно подбирать правильные, убедительные слова для жены, объясняя, зачем вдруг затеял такую масштабную уборку в квартире, ведь она совсем недавно уже убиралась. И вместе с липким мучительным страхом в нем расцветает запредельное дикое счастье свободы и разорванных в клочья границ. Ощущение себя святотатцем и бешеный восторг смешиваются, сплетаются, срастаются воедино, создавая ядовитый коктейль, от которого изнывает все тело.       — Ты готов? — сладко тянет Марина, остановившись в центре комнаты и обернувшись к Сергею лицом, когда он оказывается спиной к кровати. — Или… хочешь прекратить все это?       В ее голосе звучит коварный вызов, провокация. Он, быть может, и должен прекратить — это было бы правильно, — но ее ладонь уже медленно скользит по его шее и останавливается, будто споткнувшись о раздражающее препятствие, на второй от ворота застегнутой пуговице рубашки. Не торопится, только дразнит, лаская яремную впадинку между его ключиц и не делая больше ничего, не касаясь, не прижимаясь, лишь улыбается сладостно и томно, глядя то на его вздымающуюся от рваного, жадного дыхания грудь, то на лицо. Лицо, которое буквально огнем пылает и сводит Сергея с ума.       — Не хочу, — с трудом выдыхает он, противясь своей «правильной» части, глуша ее возражения жестко, насильно, с усилием и пряча поглубже в себе. — Марина, прошу, я больше не могу терпеть…       Марина усмехается. Ядовито, нахально. Будто безраздельно владеет им всем без остатка. И он вынужден это признать. Позорно. Но ему нравится. И к его облегчению и безумной, почти детской радости она наконец плавно, как змеями, обвивает руками его шею и, подавшись вся вперед, впивается в его губы глубоким, пьянящим поцелуем. Ее язык требовательный, напористый, губы горячие и сладкие как тягучее вино. Ее тело, плотное и до одури желанное, ее бедра, мягко окутанные красным шелком, притираются к его — в плотных, жарких кожаных брюках. Она прижимается с дразнящей настойчивостью, извивается, сминая пальцами тонкую ткань его черной рубашки, играя, доводя до исступления. Сергей, от этого напрочь теряя голову, пытается обхватить ее руками, смять в объятиях, перехватить инициативу, но она жестко и уверенно стискивает его запястья и снова, как в прихожей, как всегда, разводит их в стороны. И он слушается ее, просто и покорно. Тоже как и всегда.       — Нет, — жарко, томительно шепчет она ему в губы, и в этом коротком, однозначном запрете сконцентрирована, как яд, вся ее власть.       Снова безвольно повинуется. Потому что знает, что сегодня они будут играть только по ее правилам, и в этой комнате, в эту ночь его голос не значит ничего. Как и каждую из их ночей, впрочем. Сглатывает тяжело, немного нервно от предвкушения, а в паху ноет и тянет нестерпимо. Она наступает. Плавно, мягко, как кошка, настойчиво тесня его к кровати, ни на секунду не разрывая сцепки их взглядов. Ее глаза горят хищным, торжествующим огнем, и у Сергея сознание плавится, рассыпается на куски. Дойдя до края, с неприятной болью он врезается икрами в твердую боковину кровати и коротко шипит, морщась и задыхаясь. Скорее от адреналина, чем от неприятных ощущений.       Не успевает и глазом моргнуть, осознать происходящее, как вдруг она плавно опускается перед ним на колени, и ее рука, тонкая и быстрая, почти невесомо, но так откровенно провокационно скользит по его паху и вниз, к коленям. Он смотрит непонимающе в ее хитрые глаза и судорожно пытается понять, что та задумала, чувствуя, как тонким ручейком по виску стекает капля пота. А она лишь усмехается, протягивает руку за него и тут же резко, рывком срывает с кровати аккуратно устеленное им еще утром покрывало, отшвыривает его в сторону. Он оглядывается. Резко, оторопело. Покрывало уже лежит почти целиком на полу, скомканное, жалкое, бесполезное, обнажив чистую, ослепительно-белую постель. Света любит только белое. Идеально белое, как первый снег. Он бросает взгляд на девушку сверху вниз, и эта внезапная, неуместная мысль про жену, этот безумный контраст между кроваво-красным платьем Марины и девственной белизной простыней бьет Сергея под дых. Она, вся перепачканная помадой, со спущенным плечом платья, задранным вбок бюстгальтером и оголенной розовеющей грудью выглядит чем-то инородным на фоне всей спальни и вместе с тем — самым прекрасным.       А затем, смеясь легкомысленно и звонко, она с силой тянет его вниз за шлевки брюк, за пояс, за все, за что успевает ухватиться, вынуждая потерять равновесие и буквально рухнуть прямо в брюках на постель, пачкая ее. Сергея передергивает, ведь жена так от этого злится. Да и он тоже. И поперек этому ощущения улыбается, потому что с ней он рад испачкать все и сам тоже испачкаться. В голове целый фейерверк из вины, беспомощного, почти детского восторга и тяжелого, мучительного желания.       Тонкие, нежные пальцы Марины на его шее, обнимают, вгрызаются острыми ноготками, отчего он стискивает с усилием зубы, чтобы не вскрикнуть от боли, и лишь запрокидывает голову, отдаваясь в ее власть. Она скользит рукой по его груди, тянет ненавистную пуговицу вниз, и плотную, томную тишину комнаты разрывает ее шелестящий, как листва на ветру, шепот:       — Новая… Для меня купил?       — Д-да, — чуть заикаясь, отвечает Сергей почти одними пересохшими неслушающимися губами.       — Она не видела? — зачем-то спрашивает Марина, и в ее голосе отчетливо звучат нотки презрения, а в глазах — ехидный огонь.       — Нет. Я прятал, — стыдясь и, кажется, краснея, нервно сжимая пальцами край одеяла, отвечает Сергей как первоклассник перед строгой учительницей.       — Умница, — удивительно мягко и тепло улыбается в ответ она и гладит его по груди, и он от удовольствия прикрывает глаза.       И вдруг… Он едва успевает открыть их снова и взглянуть на нее, когда она резко вгрызается пальцами в тонкую ткань рубашки и с силой тянет в стороны. Пара пуговиц беспомощно отрываются и разлетаются по комнате, звонко звякая обо что-то. Сергей вскипает моментально и едва сдерживается, чтобы не ударить ее по рукам, лишь сильнее стискивая пальцы на одеяле и сжимая до боли челюсти. Рубашку жалко. Чертовски. Дорогая очень, а денег в семье и без того мало, концертов почти нет, в стране кавардак… Потом искать пуговицы, чтобы жена не нашла — а она ведь все детали замечает, поймет, что они непростые, дорогие… Сердце гулко бьется о ребра, в висках бомбежка, голова гудит и горит, а ее пальцы тянут еще сильнее, еще настырнее, и снова звяканье в комнате, будто пули рикошетом. Рывком выдергивает полы рубашки из брюк, снова рвет — и еще один будто выстрел. По его голой груди струится ее горячее дыхание. Совсем близко, вплотную. Он хмурится, веки сжимает плотно-плотно, смотреть на нее боится, потому что гнев и похоть выворачивают все его нутро наизнанку, и страшно сорваться.       — В следующий раз надень кожаную жилетку. Не люблю рубашки, — холодно, с ноткой пренебрежения в голосе произносит она, раздвигает в стороны края рубашки, стаскивает с плеч рывком и очень слабо, едва касаясь и дразня, целует несколько раз его переполненную до отказа воздухом и бурными чувствами грудь.       Он сглатывает трудно, почти больно. И силится понять, серьезно ли она это говорит или снова играет с ним, взвинчивая нервы злыми, колкими шутками. А меж тем ее горячие, сумасшедше-нежные пальчики уже во всю гладят его живот, нагло пробираются под пояс брюк, и Сергей непроизвольно дергается от легкой щекотки, чуть нагибаясь вперед, будто пытаясь инстинктивно увернуться. Остро, пронзительно, невыносимо приятно и раздражающе одновременно.       — Тише, милый, не нервничай. Я ведь даже еще ничего почти не сделала… — шепчет она.       И вдруг одной рукой она жестко, чуть болезненно обхватывает его шею, заставляя снова выпрямиться в струнку, а другой издевательски медленно, по сантиметру расстегивает ширинку его брюк. Обнажает его напряженный живот, смотрит несколько секунд молча, как будто не дыша, и у Сергея от этой своей беззащитной наготы сердце едва из груди не выпрыгивает и сильно, инстинктивно напрягается член, больно сжатый, сдавленный плотной кожей. Она склоняется над ним и целует жадно, чуть прикусывая игриво нежную, чувствительную кожу, зарываясь носом в тонкую дорожку волос ниже пупка, облизывает, кажется… Сергей шипит громко от остроты ощущений, чувствуя, как рефлекторно напрягается пресс, от нежности невыносимой, вдыхает так резко, что начинает слегка кружиться голова. Она отпускает, наконец, шею и тут же, нетерпеливо оттягивая расстегнутые брюки ниже, зарывается пальчиками глубже и крепко обхватывает основание его члена. Тянет, дергает, будто пытаясь достать, и мужчина мучительно, жалобно стонет от того, как все сжато, тесно, неудобно, и хочется содрать к чертовой матери ненавистные кожанки…       — Подожди, милый, — беззастенчиво смеется она, притворно невинно глядя ему в глаза и видя, замечая, как он едва не плачет, потому что хочется уже просто безумно, скорее, прямо сейчас, как ребенку давно желанную игрушку, и в теле уже ужасно тесно и дурно. — У меня для тебя маленький сюрприз.       Бросив ласки резко и легко, Марина поднимается на ноги, и каждое ее движение наполнено тягучей, почти издевательской грацией. Он не удерживает, потому что околдован ее властью, а она лишь хитро прищуривается на его бездействие и шаловливо подмигивает. С театральной скромностью, при этом беззастенчиво облизнув губы, поправляет задранное кружево черного бюстгальтера и ткань сорванного им с ее плеча платья. Будто это может скрыть следы их недавной вспышки…       Сергей не может пошевелиться, замерев на постели безмолвно, чувствуя себя пойманным в ловушку. А девушка уже идет прочь от него — неторопливо, уверенно, к массивному комоду темного дерева в углу комнаты, на котором стоит небольшой магнитофон. Над ним полка, на которой теснится его гордость — приличная коллекция кассет, аккуратно расставленная по алфавиту и жанрам. Она проводит пальчиком по торцам медленно, вдумчиво, будто вся погрузившись с процесс и напрочь позабыв о существовании Сергея. Наконец, извлекает одну из коробочек и резко, с восторженной улыбкой разворачивается к нему лицом.       — Ты все-таки купил ее! Как я хотела, — ее голос звучит почти нежно, но в нем все же слышится торжество победителя.       Сергей молча кивает. Горло пересохшее, а в груди жгучий адреналин. Он не может отвести взгляд, наслаждаясь каждым ее мягкий, красивым движением, в котором нет ни капли торопливости, будто она спокойно и методично плетет свою паутину.       — «Poison», — Марина улыбается совершенно искренне, просто даже. — Моя любимая у Элиса Купера.       Щелчок подкассетника звучит в тишине спальни как затвор пистолета. В его руках. У его виска. Она нажимает «play», и тяжелые, вязкие, сексуальные гитарные аккорды заполняют пространство комнаты до предела, начисто вытесняя запах Светкиных фиалок и нежность белоснежных простыней. Слишком громко, соседка за стенкой наверняка опять будет возмущаться и выговаривать, а ему придется неловко отводить взгляд и извиняться. Но сейчас… Сейчас ему плевать на весь мир. Она рвет шаблоны, рвет устои, устраивает хаос удовольствий, и он, кажется, счастлив.       Марина делает несколько медленных шагов в центр комнаты. Она даже не разулась — ее сапоги легко и красиво пачкают пол, который он сам с такой тщательностью мыл утром, готовясь к ее приходу. Она начинает танцевать, не сводя с него хищного взгляда, и тонкие шпильки отбивают ритм, вторя ударам его сердца в висках.       «Your cruel device, your blood like ice. One look could kill. My pain, your thrill», — с оттяжкой звучит хрипловатый голос Элиса, будто подтверждая то, что чувствует сейчас он, Сергей.       Марина двигается плавно, но уверенно, в такт чувственной мелодии, и он не может отвести взгляд от ее соблазнительного силуэта. Свет фонарей струится из окна и обнимает ее тело, заставляя красный шелк переливаться как живое, дикое пламя. Он наслаждается. Он хочет быть этим светом и обнимать ее сам, своими руками, но его руки скованы, будто связаны содранной с его плеч до локтей рубашкой. Но он не пытается высвободиться. Ему нравится быть связанным. Ему нравится эта сладкая мука.       «I want to love you but I better not touch (don't touch!). I want to hold you but my senses tell me to stop», — продолжает издеваться из динамиков магнитофона Купер, бьет Сергея правдой откровенных слов как хлыстом, потому что сейчас ему кажется, что он собственноручно снова уничтожает всю свою размеренную жизнь. Не столько потому что изменяет, сколько потому что… пленяется. Слишком сильно, слишком глубоко в этом…       Марина обнимает своими тонкими пальцами собственную талию, гладит так, что у него перехватывает дыхание, ведь он до одури хочет сейчас того же самого. Она плавно запрокидывает голову назад, и ее руки, как змеи, струятся по шее. А после плавно спускаются вниз, лаская и повторяя каждый изгиб тела, ныряют между ног, в складки тонкого платья и чертовски соблазнительно гладят внутреннюю поверхность бедер. И его взгляд тонет там же.       «I want to kiss you but I want it too much (too much!). I want to taste you but your lips are venomous poison».       Медленными, уверенными движениями она развязывает поясок платья, затем расстегивают молнию на боку, и весь мир Сергея сужается до этой чертовой молнии и ее плавного скольжения вниз.       «You're poison running through my veins. You're poison… I don't want to break these chains».       Сергей едва дышит, всем своим существом пойманный в сети этого простого действия. Напряжение в висках почти невыносимо, пульс выбивает чечетку под барабанные удары из колонок, когда он видит, как ткань платья медленно расходится, обнажая еще больше ее голой бархатной кожи и плавный изгиб талии, обтянутый тонкий узором черного кружева пояса для чулок. Платье скользит вниз, и он пропадает. Совсем. Окончательно. Беспомощно капитулирует перед ядом этого прекрасного в своей жестокости бесстыдства.       Оставив платье на полу и небрежно отшвырнув его в сторону, она шагает к Сергею, плавно покачивая бедрами под музыку, но вдруг останавливается. Чтобы снять черные лаковые сапоги. И без них вмиг становится на порядок ниже, но все еще возвышается над ним властно и дерзко, заставляя его шумно выдохнуть. Она рядом, жар ее тела опаляет его кожу, грудь, но он не смеет коснуться ее. Не время, не разрешит — он это знает.       «Your mouth, so hot, your web, I'm caught. Your skin, so wet. Black lace on sweat…» — поет Элис Купер как пророчество.       Она склоняется над ним, и ее кудри спадают вниз, точно ширмой закрывая их от внешнего мира, создавая особую магию интимности. Она так близко, ее грудь в тонком кружеве бюстгальтера чуть покачивается прямо перед его лицом, маня и дразня, искушая, почти вплотную, так легко коснуться, припасть губами, поцеловать и… нельзя. Сергею досадно и сладко, она изводит его, и ему чертовски нравится, хоть и злит неимоверно.       Марина обхватывает его лицо ладонями и чуть приподнимает вверх. В ее глазах лютует пламя ада, но Сергею хочется сгореть в нем. Ее пальцы, влажные и горячие, впиваются в виски, а губы касаются лба. В этом странном поцелуе нет ни капли ласки, он похож скорее на клеймо, которым помечают свое владение. Снисходительный, собственнический. Под ее руками плавятся его принципы и здравый смысл. Когда она зарывается в его распущенные русые волосы, он невольно вздрагивает. Резкий рывок — болезненный, резкий — заставляет его запрокинуть голову. Она так любит это делать с ним, и он уже привык. Это вынужденное подчинение выкручивает мозг и еще сильнее гонит кровь к низу живота. Упоительно. Сергей неосознанно улыбается, растворяясь в море ощущений и ее власти.       Ее губы чудовищно медленно, мучительно для Сергея танцуют на его лице. Она целует его скулы, щеки, брови, создавая безумный хаос сладостных ощущений, а затем жадно впивается в его распахнутые от удовольствия губы. Бешеный контраст с прежней лаской — теперь она не нежна, а будто пробует на вкус спелый плод, кусает нижнюю губу, оттягивает так сильно, что Сергей хрипло, надтреснуто стонет от боли каким-то неродным, неузнаваемым голосом.       — Какой же ты вкусный! — сладострастно, с жаром шепчет она ему в губы, а после мокро, пошло облизывает его подбородок и спускается вниз под его протяжный, дрожащий в тишине спальни выдох.       Марина не торопится, играет как хищник с пойманной жертвой, оттягивая ключевой момент пиршества. Ведет языком, острыми ноготками по его шее, запуская волну бешеных мурашек, явно наслаждаясь его дрожью во всем теле. Воздух вокруг кажется ледяным в сравнении с ее губами. Вязкие, пошло чавкающие поцелуи спускаются все ниже, касаются моментально твердеющих от ее дыхания сосков, и Сергей чувствует, как мышцы его живота непроизвольно напрягаются, когда ее губы касаются и его тоже. Все его тело трясет так сильно, что он не в силах совладать с собой, потому что дальше — его расстегнутая ширинка брюк и изнывающий в их плену член.       Как в бреду он чувствует, как она стягивает с него брюки, перед глазами муть непроглядная, в голове так, будто он на рок-концерте в первом ряду возле самых динамиков. А ведь песня в магнитофоне уже давно закончилась — финальная на этой стороне кассеты, и запись попросту прервалась. Внутри у него радость полубезумная, какая-то остервенелая, он тут же опирается кулаками на кровать и приподнимает таз, чтобы помочь ей. И с неимоверным облегчение, с громким стоном выдыхает, когда измученный член буквально выпрыгивает из штанов. Почти экстаз. И Сергей смеется как дурной.       — Дождался, милый, — снисходительно и чуть насмешливо тянет Марина, тут же обхватывает его у основания головки и сильно сдавливает, а после подушечкой большого пальца смазывает мутную влагу и плавно размазывает по всей длине уздечки. — Красивый. И тоже очень вкусный.       Все внутренние тормоза и чувство реальности отлетают как от взрыва, когда ее дьявольски горячий язык касается нежной, остро чувствительной кожи, а после ее полные, влажные губы захватывают в мягкий дурманящий плен. В голове фейерверк и все тело как будто превращается в оголенный нерв. Он зажмуривается, забывает, как дышать, и тонет в ее ласке. Все забывает к чертовой матери в тот же миг, когда она опускается ниже, почти до середины члена, а после приподнимается вверх и снова вниз. Ее движения сливаются воедино в одно большое протяжное удовольствие, и от этого Сергей инстинктивно вгрызается пальцами в ее голову и неосознанно сильно давит ей на голову и едва не вскрикивает от ярких ощущений, когда его плоть погружается в ее жаркий рот почти до самого основания.       И вдруг все ломается. Сам все сломал, сам. От этого осознания грудь простреливает жгучей досадой. Марина ожидаемо вспыхивает моментально и тут же резко лишает его своего сладкого плена, отпрянув и выпрямившись. Она не любит этого. А он в пылу страсти забыл. Разом весь съеживается, предвкушая ее недовольство, за которым может последовать боль от звонкой пощечины, и зажмуривается. Но ничего не происходит, и тогда он неуверенно приоткрывает веки, все еще как будто ожидая удара.       — Прости… — с трудом, почти одними губами произносит он, пытаясь понять по ее глазам, что будет дальше.       Но она неожиданно просто заливается смехом. Бесстыдным и диким. Как ведьма. Как Булгаковская Маргарита во время полета нагишом над Москвой. Его пробирает оторопь. А она, наконец насмеявшись вдоволь и чуть успокоившись, улыбается во весь рот, и в ее глазах горит издевательское умиление.       — Ты как ребенок, Сереж, — приторно сладко произносит она, и эта сладость сливается со тяжелой сладостью ее вульгарных духов. — Непослушный, все время торопишься. Ну вот что мне с тобой делать?       Это ее обращение с ним как с маленьким нерадивым подопечным до скрежета зубов унижает все его мужское естество, но он покоряется, потому что в этом еще больше, через край ненормальной, извращенной услады. Ему стыдно и радостно от того, что хоть одна она знает, как тяжело ему быть в образе непоколебимой, надежной скалы и хочется побыть хоть иногда безоружным и слабым, даже растоптанным и испачканным… Лишь она знает его тайную слабость, а потому владеет ключами от его порочной сути и выпускает ее на волю, даря неимоверное, безумное облегчение и экстаз.       И все же она его милует. На этот раз. Сегодня почему-то добра и великодушна. Сергею немного тревожно, но все же доверяет. Особенно тогда, когда она подается вперед и как дельфин выпрыгивает с колен, наступает на него резко, с пылающим взглядом и хищной улыбкой, заставляя его инстинктивно отсесть на кровати чуть дальше. Переносит весь вес тела на его бедра со спущенными до середины брюками, опирается на них ладонями и жарким, порывистым поцелуем толкает вперед. Сергей тут же теряет равновесие и, отрываясь он ее соблазнительных губ, падает спиной на постель. Она набрасывается на него тут же, как дикая кошка, с протяжным, азартным стоном, быстрым движением обхватывает его запястья, заводит за голову и склоняется над лицом, щекоча его волосами.       — Ты же знаешь, сладкий, что будет, если тронешь меня раньше, чем я позволю, — выдыхает жарко, почти в упор. — Так что будь умничкой, ладно? — и с этими словами отпускает его руки, а после пробирается пальчиками, щекоча по пути подушечками его живот, между своих ног и вдруг плотно, до опасной, но пока еще терпимой боли стискивает его яйца.       Сергей вздрагивает и весь напрягается в струну, с трудом сдержав в горле вскрик. Еще один ее безумный фетиш… Она смотрит внимательно и властно, и он лишь молча согласно кивает, сглотнув и разом похолодев внутри. Он помнит боль, он знает, что она может сделать. Боль тоже бывает сладкой, но чаще — нет. И Марина, усмехнувшись, наконец разжимает тиски своей хватки и той же рукой одобрительно гладит его по щеке. А после, как в награду, тесно, плотно прижимается голой промежностью к его животу, скользит вниз, но взглядом цепким давая понять, что стоит слушаться.       Сергей слушается. С трудом сдерживая себя и дыша рвано и с напряжением. От того, как горяча она там, между ног, и, кажется, уже вся влажная до умопомрачения. Судорожно, рывком втягивает в легкие воздух сквозь сцепленные от усилия зубы, потому что терпит эту пытку уже на последней нерве. Она все ниже, все ближе к его будто окаменевшему члену, каждая секунда тянется невозможно медленно, уже нет сил… просто хочется скорее…       — М-м-м! — с жаром, как в горячке утробно стонет Сергей, когда она наконец примеряется к его члену, касается его своим лоном и, вдруг замерев на секунду, игриво, с азартом взглянув на него с приоткрытым ртом и тут же чертовски соблазнительно облизнув губы, плавно, ужасно медленно опускает таз.       Сергея ведет от этого безумного ощущения жара ее влагалища, его нежных шелковых объятий, он весь выгибается в спине дугой и глубоко, тяжело дышит, с хрипом, улыбаясь во весь рот как безумный, как будто наконец-то получил подарок, который ждал целую вечность, весь извелся и едва не спятил. Она плавно поднимается, а он задыхается от жажды повторения этого сладкого удовольствия, и снова опускается. Перед закрытыми глазами искры и бешеный стук сердца в висках, голова чуть кружится от частого дыхания. Он с трудом фокусирует на ней мутный взгляд и в восторге приоткрывает рот. Ее плечи, грудь, по которой струятся густые каштановые кудри, мягкий животик под тонким поясом черного кружева прекрасны, белье на ее соблазнительном теле гипнотизирует и не захватывает все внимание. «Чертовски дорогое, наверное, — с каким-то странным раздражением, почти злостью вспыхивает в сознании лишняя, неуместная мысль, — где только деньги на такое берет…» Но тут же пропадает без следа, когда она встряхивает головой и будто плетьми звонко хлещет его волосами по голой груди. Приятно до чертиков, ярко, сексуально…       Марина будто танцует на нем, плавно двигая тазом чуть вперед и назад в такт медленным ритмичным покачиваниям, и ему этого мало. Ему хочется трогать ее, содрать чертов лифчик, сжать ее тонкое тело в грубых, почти злых объятиях и целовать ошалело все, до чего дотянется. Ему хочется быстрее, жестче, но… покорно лежит с заведенными ею за голову руками. Ее мягкие ладони гладят его грудь, соски, и он стонет бесконтрольно, без стеснения, повинуясь желанию. Ее острые ноготки царапают живот, вызывая судорожные сокращения мышц. Она смеется тихо, но Сергей слышит, потому что слух его как будто обострен до предела, как у ночной птицы.       — Ты же хочешь этого? — бархатно шепчет она, не переставая мягко, медленно, с оттяжкой трахать его.       Сергей растерян и не понимает ее слов, на несколько секунд забывшись от сладостных ощущений, и будто даже чуточку паникует. Она замечает. И снова тихо посмеивается, а ее взгляд снисходительно ласков:       — Не бойся, милый, это десерт, — шепчет Марина протяжно.       У него на миг как будто сердце останавливается, когда она щелкает замочком бюстгальтера между грудей и распахивает чашечки как страницы книги в самой середине, выпуская на волю грудь. Сергей задыхается от желания коснуться ее, до боли стискивая кулаки уже немного затекших рук, и стонет с мукой сквозь гордо сжатые губы.       — Теперь можно, — легко выдыхает она, и Сергея взрывает.       Он резко поднимается, опираясь руками о кровать, садится и с болезненным, почти диким остервенением стаскивает с себя прилипшую к телу раздражающую рубашку. Ему хочется скорее, и едва успевает разделаться с нею, как с жаром подается к Марине, руками крепко обнимает ее и судорожно прижимается к ней всем телом. Как к чему-то сокровенному, жизненно необходимому. Как измученный жаждой путник к кувшину с водой. А после жадно стискивает пальцами ее груди и впивается губами в ее заостренные темные соски. Облизывает, стонет от сладкого удовольствия, прикусывает в исступлении. Руки бесконтрольно, хаотично скользят по ее телу, сминают плечи, пальцы вгрызаются в нежную, влажную кожу на спине, спускаются ниже и задевают тонкий кружевной пояс на ее талии. Ему чертовски хорошо от жара ее тела, он захлебывается от восторга, целуя все, до чего дотягивается. Она хороша, она горяча, она пластична в его руках как пластилин, и он с упоением подныривает пальцами под резинки-подвязки чулок, наслаждаясь упругостью ее ягодиц.       Марина приподнимает таз до самой высшей точки, едва не выпуская его член из себя, чтобы снова плавно опуститься на него, но для Сергея это слишком невыносимая пытка, слишком медленно, слишком нежно… И он, крепко обхватив ее за талию, остервенело, грубо давит вниз, резко насаживая на себя до упора. Она вскрикивает. Коротко, остро, оглушительно, и этот звук дурманит сильнее алкоголя. Азарт, восторг и необузданное желание пережить это снова взвинчивают нервы и заставляют приподнять ее за ягодицы и повторить проделанное прежде. Еще, еще и еще, сбиваясь со счета, растворяясь во времени и ее тонких, чувственных вскриках и стонах. Ее голова запрокинута назад, прекрасная шея в объятиях крупных каштановых кудрей доверчиво открыта его безумным, рваным поцелуям, поясница выгнута дугой, и Сергей наслаждается тем, как в тонусе напряжены мышцы ее спины. Она так легко поддается его воле, так откровенно наслаждается его лаской и грубостью, вся будто не здесь, а в каком-то волшебном мареве экстаза, как прекрасная нимфа, и он понимает, что заводит его не столько сам секс, сколько то, какая она в нем. Безумная, дикая, как пламя, пленительно беспутная. И все его желания как будто вырываются наружу, заполняя все вокруг, всю спальню.       В ушах у него перемешиваются их стоны, собственное дыхание переплетается с ее в единое целое, и он уже не понимает, где чье. Вскрики, вздохи, скрип кровати. перед глазами хаос из перепутанных картинок: ее ритмично вздрагивающая в такт движениям грудь, острые ключицы, плечи, пряди волос, чертовы губы, так чувственно распахнутые, влажные, ярко-алые от размазанной помады и диких поцелуев. Они только подчеркивают ее сладкое беспутство. Он целует их лихорадочно, почти болезненно, сходя с ума от их вкуса, кусает, не понимая, что творит и где он сейчас. Внутри нее жарко, как в аду, скользко, мягко, но ему мало. Мучительно мало этих ощущений. Тело болезненно требует выплеска всей той энергии, которую она в нем так мучительно долго сдерживала.       — Сережа! — взвизгивает Марина от неожиданности, когда он, не думая ни секунды, едва только эта мысль касается его сознания, крепко обхватывает ее изнеженное тело и резко толкает в бок, за себя. — Что ты де… А-а-а!       В ответ ни слова, он лишь рычит победно и разворачивается следом за ней, встает на кровать коленями, снова хватает ее и грубо, как вещь, швыряет на постель. А сам трясущимися от возбуждения руками стаскивает брюки ниже, чертыхается, дергает раздраженно, но бросает, стащив их кое-как только до колен. Ему жарко, пот струится по спине, дикость в крови, и он победно, самодовольно смотрит на Марину. На то, как она с трудом (видно, выдохлась) поднимается перед ним на локтях и коленях, бесстыдно открывая головокружительный вид на ее округлые ягодицы, рассеченные вертикально бретельками пояса, обтянутые тонкими чулками упругие бедра и блестящую от смазки в тусклом свете фонарей промежность. Как самый восхитительный десерт и весь в его полном распоряжении. Он не думает, он действует на инстинкте: на коленках пододвигается к ней ближе, обхватывает свой почти каменный, скользкий член у самого основания, другой рукой впиваясь пальцами в ее ягодицу и без капли нежности отодвигая ее в сторону, примеряется быстро, небрежно и рывком входит в нее, легко, как по маслу, громко, утробно выдохнув от удовольствия. Она податлива и приветлива там, внутри, и это слаще самых лучших сладостей в мире. В этот миг он будто наконец оживает, чувствуя разливающуюся по телу силу и теперь уже свою беспредельную власть над ее телом. По телу пробегает приятная дрожь, и его всего протряхивает.       Она шипит как кошка, снова коротко вскрикивает и резко запрокидывает назад голову, отчего пряди ее волос разлетаются по прекрасной голой спине. Он захвачен в плен этим движением и наваливается на нее всем весом тела, едва не потеряв равновесие и только успев упереться на руку. Жадно, плотно прижимается грудью к ее острым лопаткам, животом к прохладной и влажной от пота пояснице, с силой, жестко стискивает грудь свободной рукой, сминая соски. Все смешивается в голове в единый бурный коктейль из упоительных ощущений. Все происходит будто не с ним, будто это галлюцинация, но слишком, чудовищно реалистичная. Не понимает, что делает, когда кусает ее между лопаток, целует, с силой втягивая в рот кожу, будто не его руки стягивают волосы у нее на затылке, сжимают шею, стискивают живот, мнут все ее тело, точно тесто, крепкими уверенными движениями. А после он пробирается вниз, к промежности и ныряет пальцами между складок половых губ. Сергей выдыхает шумно, низко, ощущая, как от восторга распирает грудь — там у нее все так горячо и безумно скользко!       Она сама горяча как печка, и ему чертовски хорошо. Остервенело, с диком темпе он толкается тазом в ее тело с пошлым хлюпаньем и шлепками об ее ягодицы. Он трахает ее грубо и бессовестно, абсолютно эгоистично. Как никогда в жизни не трахал жену. Как она никогда бы ему не позволила. По-животному, без намека на нежность, как портовую шлюху, не думая ни секунду о ее чувствах. Просто красивое, безумно сексуальное, сводящее с ума тело, от которого прет жаром, и оно готово ко всему. Ей так нравится, он знает. Цинично, грубо, больно. Грязно и порочно. Ему это нравится тоже. До безумия. До ощущения абсолютного счастья и абсолютной свободы от оков «правильной» жизни.       Она стонет, дышит, хрипит почти непрерывно, но теперь она начинает кричать, слишком громко, слишком протяжно и бесстыдно, и Сергей вздрагивает, вдруг опомнившись и похолодев. «Соседи услышат!» — мысль как выстрел в голову и застревает в мозгу. Судорожно, неслушающейся, трясущейся рукой закрывает ей рот, сминая с силой губы, стискивая пальцами щеку и не переставая трахать ее в бешеном ритме, не в силах это прекратить. Он как заведенный, будто своему телу не хозяин, а липкий, тошнотворный страх переплетается, срастается со стремительно взвинчивающиймся до предела удовольствием, и в голову бьет адреналин. Не помогает. Все равно слишком громко кричит. Ему кажется, будто сейчас каждый в доме слышит и знает, что он делает в этот миг.       — Черт! Заткнись, пожалуйста, — хрипит напрочь сорванным голосом Сергей и, отчаявшись совсем, жестко толкает ее голову в затылок и с силой вжимает в постель.       Ее крики становятся глухими, но она вся бьется как в припадке, извивается всем телом, вдруг резко выгибается в спине и начинает дрожать. Пауза недолгая, и ее всю начинает выламывать, дергается хаотично, а ее нутро начинает быстро, часто пульсировать. Это упоительно сладкое ощущение становится последней каплей, утягивает за собой, и Сергей срывается. Последний бастион падает с белой вспышкой в глазах, и резко выпрямившись, развернув грудь, он бурно кончает в нее с гортанным глубоким «Ха-а!» на сильном выдохе. Безумно сладкое ощущение высвобождения накрывает его с головой.       Немного времени спустя, совершенно обессиленный, разморенный, Сергей совсем наваливается на Марину, вжимая ее размягшее тело в постель, и с закрытыми глазами вяло, как котенок, тычется носом ей в затылок, зарывается в волосы, трется щекой о них и почти урчит. Он будто в невесомости, в голове круговерть и безумно хочется спать. Наверняка уже за полночь. На последнем усилии с трудом переваливается на бок и уплывает в блаженную сонную негу.

***

      Сергей просыпается с трудом, протирает пальцами глаза и еле-еле поднимая тяжелые веки. В комнате темно и тихо, только едва различимые силуэты комнаты — знакомые, родные. Медленно, лениво в сознании начинают проявляются, как на фотокарточке от полароида, образы недавних событий. Ему сквозь марево сна еще пару секунд кажется, что это был всего лишь греза, но… Окончательное осознание реальности резко бьет как ледяной ветер в лицо, когда он поворачивает голову и видит как будто золотом облитое в теплом тусклом свете фонарей из незашторенного окна неподвижное, красиво распластанное на белых простынях тело Марины. Ее перепутанные, всклокоченные волосы разбросаны крупными, темными кудрями по постели. Она еще спит, спокойно, недвижно, мерно дышит. Ему она кажется сейчас удивительно милой, ранимой, почти ангелом. Вдруг его всего отчего-то резко передергивает, и откуда-то как будто тянет холодом. Тело начинает непроизвольно содрогаться от исподволь накатывающего тяжелого послевкусия произошедшего.       Он весь сжимается, сгорбливается, сидя на кровати, и судорожно трет растопыренными пальцами рук, как граблями, лоб. Вверх, вниз, вверх и снова вниз. А после ведет ими по лицу, по шее, судорожно растирает себе ладонями грудь, плечи, как будто пытаясь почувствовать себя живым, в реальности и вернуть самообладание. Всего трясет. Сильно. Знобит, кажется. Ему не по себе, дурно в собственном теле, всего ломает. В комнате мучительно душно. Воздух как будто слишком густой и слишком влажный. И весь насквозь пропитан сексом. Этот запах нагло пробирается в ноздри, заполняет легкие, как будто расползается по всему телу, точно яд… Яд!       «You're poison running through my veins», — повторяет одними губами слова песни, чувствуя, как становится тошно, и уже не в силах оставаться здесь ни единой минуты.       Дернувшись резко всем телом, конвульсивно вскакивает с кровати, судорожно натягивает обратно на себя болтающиеся в коленях кожанки, с трудом застегивает и молнию, и заклепку пояса, будто это может спасти его от случившейся грязи в его тихом семейном гнездышке. Грязи… Не мылся, испачкает теперь брюки изнутри… Плевать! И так уже все испачкано. Все вокруг. Вдрызг. Ему кажется, будто вся комната от пола до потолка залита пороком, и его мутит. «Что же я наделал… опять?» — вопрос без ответа выстреливает в голове. И он срывается прочь из комнаты, едва только успев подхватить с пола рубашку.       В кухню врывается вихрем и сразу к спасительному подоконнику. Там — сигареты. В них — иллюзия спасения от тяжелый навязчивых мыслей. От того ада, который он сам снова устроил в собственной спальне. Иногда они и правда помогают, но чаще нет. Просто ритуал, привычка. Но курить все же хочется. Страшно. До трясучки. И правда трясет и пальцы как неживые — с трудом вытаскивают сигарету из пачки, а колесико зажигалки будто заржавело и не хочет двигаться под ними.       — Черт! Черт, черт, черт бы побрал! — зло шипит сам на себя Сергей, но кое-как все же извлекает пламя, прикуривает, затягивается и с облегчением долго, протяжно выдыхает.       Сигаретный дым приятно заполняет легкие изнутри, мягко и тепло, и он, уперевшись основаниями ладоней в подоконник и навалившись на руки всем весом тела, с трудом поднимает голову и бессмысленно смотрит в темноту двора. Скорее просто чтобы хоть немного отвлечься. Ни души, ни шевеления голых безжизненных ветвей деревьев, только тихий шум извечных машин где-то за домом на шоссе. Бросает взгляд на мирно тикающие на стене часы — четыре утра. Роняет голову снова и устало трет пальцами свободной от сигареты руки переносицу, висок. Вдруг вспоминает, что забыл открыть форточку.       Холодно. И так знобит жутко, так теперь еще и осенний холод пробирает до самых костей. Рубашку застегнуть не на что — пуговицы выдраны «с мясом». Усмехается горько и глухо. Жалко рубашку. Чертовски жалко. Но еще больше жалко себя самого. Вляпался снова. Как идиот — безвольно и глупо, в очередной раз предав свое собственное решение прекратить все это раз и навсегда и создав еще одну трещину в собственной налаженной семейной жизни. Горечь — уже знакомая и привычная, будто нежданная родственница снова приехала погостить, выжирает нутро. Дурацкое, мерзкое послевкусие от каждой встречи с Мариной. Неизменно, как ночь и день. Усмешка, больная и жалкая. Он чувствует себя мерзавцем. Мерзавцем, предающим свою нежную, почти святую любовь к жене и ломающим жизнь этой ни в чем не повинной, запутавшейся в своих проблемах девочки.       Глухие шорохи за стеной, скрип кровати и медленные, плавные, легкие шаги вползают в уши непрошенно, нежеланно, почти болезненно. Слишком быстро сегодня проснулась — сигарета успела истлеть едва до середины. Не оборачивается. Молчит и ждет, как смертник.       — Не спится? — раздается тихое, почти ласковое за спиной. Притворное. Играет. Сейчас Сергей это слышит отчетливо, но еще буквально каких-то несколько часов назад не замечал совсем, весь поглощенный накопленной, настоенной за много дней ожидания жаждой ее тела и обещанных им удовольствий.       — Не спится, — бесцветно подтверждает Сергей, а внутри у него снова все взрывается и перемешивается в хаос от того, что буквально кожей чувствует, как Марина подходит к нему совсем близко, обдавая порочным теплом. Съеживается весь и снова судорожно закуривает.       Она появляется в поле его зрения быстро и легко, разворачивается спиной к окну и как кошка грациозно запрыгивает на подоконник. На ней его рубашка. Клетчатая. Та самая, в которой он пару раз выступал с друзьями в дешевом, насквозь пропитанном запахом паршивого пива и сигарет клубе. Та самая, которую она страстно хотела забрать себе, а он не отдал. И после, словно в отместку, стала надевать ее каждый раз после близости с ним прямо на вспотевшее, насквозь пропитанное сексом тело, как будто специально помечая ее, клеймя, закрепляя свои безраздельные права на нее. Ее каприз. Сергей каждый раз, как и сейчас, впрочем, клянется себе, что после ее ухода тут же выбросит ее к чертовой матери. Но каждый раз, поднимая ее с пола, куда она, точно издеваясь, бросает ее почти ритуально, не в силах сделать этого, лишь судорожно стискивает в кулаках и, крепко прижимая к лицу, жадно втягивает носом запечатленный на ней запах ее тела и духов. И снова бросает ее в стирку, гонимый страхом разоблачения.       — Ты разбудил меня, — нахально, издевательски произносит она, качнув голыми ногами в воздухе.       Сергей молчит, лишь переводит взгляд с ее ног на лицо. В нем спокойствие и почти нежная улыбка, так чудовищно контрастирующая с ядом легкой иронии. Извечной ее спутницы. Ей будто плевать совсем на то, что было. На ее лице нет ни следа страсти, буквально сжиравшей их буквально три-четыре часа назад. Как полный штиль в море после промчавшегося сокрушительного шторма. Она сейчас такая простая и даже, можно сказать, уютная, как соседка, зашедшая на чай или за солью. Лишь растрепанные волосы, расстегнувшиеся пара креплений пояса и чуть сползшие на бедрах чулки выдают ее.       Он скользит по ней взглядом с головы до самых кончиков пальцем и непроизвольно морщится. Потому что его рубашка чудовищно контрастирует с черными чулками и бесстыдно голой грудью с нагло торчащими (от холода?) сосками. Вид ее легкомысленен. «Как шлюха», — пробегает в голове у него противная, скользкая мысль, и все в животе как будто делает тошнотворное сальто-мортале. Потому что в этом всем тем не менее есть какое-то особое, притягивающее взгляд томное очарование. Но он гонит эти мысль, резко тряхнув головой, будто пытаясь избавиться от наваждения, и отворачивается. Хочется сбежать позорно, но не куда. И не в силах.       — Спала бы дальше, — после долгой паузы, теперь уже, кажется, несколько неуместно, едко отвечает ей Сергей, словно мстя ей этим тоном за что-то. За что-то, в чем виноват сам.       — Теперь не могу. Из-за тебя, — легко и беспечно пожимает плечами Марина, берет с подоконника пачку ее любимых сигарет и притворно вскинув брови, смотрит на него и лукаво улыбается. — А ты подготовился. В этот раз…       Последняя фраза врывается ему в голову желчным укором, как пуля из пистолета. Морщится непроизвольно, словно откусил лимон.       — В прошлый раз забыл, такое бывает, — цедит сквозь зубы, едва сдерживая внутри растущее раздражение.       — Не надо оправдываться, милый. Просто ты иногда совсем обо мне не заботишься, — ехидно тянет она, лениво чиркнув зажигалкой и прикурив, и долго, пошло затягивается, чуть запрокинув голову.       Театральная сцена для одного зрителя — для него. Гадко. До скрежета зубов бесит! И снова страшно хочется ее придушить. Но слишком красива и… слишком нужно все ей наконец сказать. Пока есть силы. Пока эта злость помогает как топливо.       — Прошу, Марина, перестань ерничать. Послушай меня! — слишком громко, совершенно неуместно в этой ситуации с жаром вскрикивает Сергей, резко схватив ее за запястье и отдернув ее руку с зажатой между пальцами сигаретой в сторону.       Глупый порыв, даже отчаянный, потому что эта ее дерзость и бессовестность взвинчивают в нем сейчас, после секса, в опустошенной, давно измученном виной и страхом сознании почти животную, инстинктивную ярость. И он рывком отпрянывает от нее, как от докрасна раскаленного металла, когда понимает, что буквально выдал себя — свою слабость перед ней и нервную взвинченность. Она развязно смеется, снова расслабленно запрокинув голову назад — как же она любит так делать! — и Сергей снова затягивается, тщетно пытаясь успокоиться. Ждет, когда она угомонится и замолчит, и когда сигарета истлевает почти до фильтра, зло тушит ее в пепельнице, будто это она во всем виновата, а не Марина.       — Послушай, нам нужно серьезно поговорить. И это совсем не смешно! — метнув острый как бритва, все еще полный непотухшей решимости взгляд на ее ровное, почти милосердное лицо, припечатывает словами он, изо всех сил стараясь придать голосу стали. — Мы больше не увидимся.       — Боже, опять? — нарочито скучающе произносит она, сбивая весь его настрой к чертям, зевает и потягивается, подняв руки высоко вверх. — Ты каждый раз так говоришь.       Сергей машинально бросает взгляд на улицу, опасаясь, что там, внизу, какой-нибудь шальной ночной прохожий, сосед, возможно, может увидеть ее руки, потому что на кухне горит свет, и они как рыбки в аквариуме. Ее волосы похожи на волосы жены, со спины не отличишь, но эти томные потягивая — это слишком…       — Нет, Марина, я серьезно. На этот раз это действительно наша последняя встреча, — снова вернув внимание к ней и проигнорировав ее реплику, чтобы только не сорваться, на той же решительной ноте одним разом отчеканивает он и выдыхает. — Я все решил.       — Да ну, брось, милый, — снисходительно мягко и ровно, почти без эмоций отвечает на это она и бесцеремонно выпускает ему в лицо струйку сигаретного дыма.       Сергея передергивает. Будто ей абсолютно плевать на его тяжелые переживания. Его это дико раздражает. До скрежета зубов.       — Перестань! — рявкает он на последнем усилии, понимая, что если сорвется, то все пойдет прахом, но ему нужно сказать, нужно все обрубить окончательно и бесповоротно, нужно донести, чтобы все наконец поняла. — Я не могу так больше, как ты не понимаешь?! Не могу!       Она молчит и не торопится сделать новую затяжку. В глазах скука, разбавленная легким, как призрак, едва уловимым намеком на любопытство. Чуть отклоняется корпусом назад, и Сергей благодарен ей хотя бы за эту небольшую дистанцию.       — Это сводит меня с ума! — почти истерично вскрикивает он, вцепляясь в нее взглядом, но видят там лишь пустоту, и бессильно отворачивается. Помедлив несколько секунд, уже чуть тише, но все еще жестко от нервного напряжения, продолжает: — Я как будто раздваиваюсь, разваливаюсь пополам. Я устал. Чертовски устал, Марина! Каждый раз с ума схожу от мыслей, что вдруг кто-то увидел тебя или услышал, вдруг я что-то забуду, какую-нибудь мелкую деталь, и Светка заметит, вдруг вернется с детьми раньше, забыв позвонить и предупредить. Я уже просто не выдерживаю, — горестно вздыхает Сергей и мотает головой, внутренне противясь тому, чтобы озвучить следующую мысль, позорную и жалкую, но все же делает над собой усилие. — Нервы ни к черту, уже на сына срываться стал. И на дочку… иногда. Про жену вообще молчу. Я же понимаю, что раз от разу все больше и больше ломаю свою жизнь к херам, и это все дурно кончится.       — Ми-илый, — с такой театральной жалостью и сочувствием вдруг тянет Марина, подсев к нему чуть ближе, и нежно обхватывает теплой ладонью его щеку.       Сергей вздрагивает и грубо, очень резко бьет по ее запястью, отталкивает от себя как что-то до бешенства ненавистное.       — Просто молчи, пожалуйста! — рычит зло и хрипло, едва не сорвавшись на оскорбление. Оно застревает в горле и разъедает изнутри как кислота. Тошнит. — Я люблю Светку. Больше жизни люблю. И детей еще сильнее! Это мой мир, моя жизнь — я не хочу это рушить, понимаешь? Не хочу. Они этого не заслуживают! Я должен разорвать нашу связь. Обязан ради них.       Сглатывает. Слова даются тяжело, будто камни из горла выталкивает. И он с какой-то болезненной, отчаянной надеждой вдруг вскидывает взгляд прямо ей в глаза, но даже сейчас, после всех этих слов лишь ожидаемо наталкивается на стену полнейшего безразличия и странного, ненормального спокойствия и даже легкомысленности. Словно в ней нет ничего живого, человеческого, словно в ней умерло все. Он видел это циничное безразличие в ее глазах еще в первую их встречу, а значит, оно было в ней и прежде, еще до их знакомства. И на него вдруг бетонной плитой обрушивается жестокое чувство вины. За то, что сразу этого в ней не рассмотрел и просто воспользовался.       «Кто же с тобой так жестоко обошелся, милая?» — не раз и не два, а каждое тяжелое утро после ночи с ней задавал он себе этот вопрос и каждый раз он повисал, как мертвец в петле, без ответа. И ему вдруг отчаянно хочется сказать ей что-то важное, что-то правильное и доброе.       — Дело не только в них, но и в тебе, — и после этой фразы судорожно, резко обхватывает ее плечи, притягивает ближе к себе и долго, отчаянно смотрит ей в глаза, пытаясь отыскать там хотя бы намек на живой, теплый отклик. Все так же пусто… И все же надеется разбудить, всколыхнуть хоть что-то. — Ты тратишь на меня время, свою молодость. Ты такая красивая, Марина, такая нежная — тебе нужно замуж выйти, детей родить и быть счастливой…       — Сереж, не начинай! — с ленивым недовольством перебивает она, закатывая глаза, и как от чего-то очень неприятного избавляется от его рук на плечах. — Я же говорила — это не мое.       Он повинуется, хоть и нехотя и с некоторой досадой. Потому что не в силах сейчас, в эту минуту, после того, что с ней делал несколько часов назад, причинить ей хоть грамм боли. Ему безумно, до дрожи хочется притянуть ее к себе, крепко прижать к груди и гладить по голове, по ее пышным струящимся волосам, утешая и успокаивая по-отечески, давая наставления. И в это странном, рвущемся из сердца желании, смешанном с вожделением к ней, в этом контрасте есть что-то чудовищно неправильное, извращенное. Его простреливает точно током по позвоночнику через все тело. И лишь спустя минуту густой, давящей тишины и ее отрешенности, кое-как собирает себя по кускам, возвращает волю и продолжает:       — Глупая. Это ты сейчас так говоришь. Но пройдет время, и тебе захочется семью. Только поезд может уже совсем уехать. Все женщины хотят в конце концов найти хорошего мужчину и построить с ним тихое уютное гнездышко, — и он почему-то машинально, исподволь кладет руки ей на бедра, ощутив мгновенно мягкость и гладкость ее чулок. Ничего такого — просто доверительный жест с желанием убедить, объяснить как следует. Заглядывает ей в глаза бесхитростно, но видит в них совсем не то, что ожидал…       В них в мгновение ока посреди прежнего спокойствия, как в бескрайних снежных полях, вспыхивает игривый блеск. Она улыбается хитро, по-лисьи, соблазнительно прикусывает нижнюю губу и вдруг плавно разводит бедра в стороны, приглашая его к себе… ближе. Совсем не в тему, совсем не кстати, поперек его пламенным речам, будто специально насмехается над нею, порочит саму мысль о семье. Он тут же резко одергивает руки, как от горячей сковородка, и отшатывается на полшага назад.       — Мне нравится твое гнездышко. И мне хорошо с тобой. Зачем что-то менять? — мягким кошачьим голосом пропевает она, заглядывая ему в глаза все еще с отблесками адских всполохов в темноте зрачков, и он отводит взгляд на улицу. Не фокусируется, просто прячется там, в глубине темного двора за стеклом.       — Да не твое это гнездышко, а мое! Тебе своя семья нужна, как ты не понимаешь?! Муж, дети, любовь, — вспыхивает он. Не потому что злится от ее упрямства, а потому что самого себя с трудом контролирует. Слишком красивая, слишком тянет к ней, слишком хочется коснуться снова ее бедер и прижаться к промежности, которую она так легко и играючи ему предлагает, припасть к ее груди губами. Прямо сейчас… — Как у всех!       — Как у тебя?       Сергея простреливает, и мысли в голове мгновенно останавливаются, как будто кто-то против его воли нажал на «паузу». Он понимает ее намек. Мгновенно. Слишком откровенный, слишком жестокий в своей очевидности. И просто молчит. Сбит с толку, повержен.       — Ну вот видишь, ты сам все понимаешь. Жизнь — это не глупая сказка. Я не хочу быть как твоя жена — вязнуть в бытовухе, скучать, толстеть, решать бесконечные проблемы детей, слушать гундеж, ворчание, упреки мужа, подтирать всем сопли и тешить себя иллюзией, что он мне не изменяет, когда я уезжаю в гости к матери на выходные. Не хочу желать ему доброго утра и варить кофе, тогда как мысли его уже совсем не со мной, а с другой. Не хочу положить свою жизнь на алтарь чужих прихотей и глупых требований общества, быть обманутой, а потом брошенной и остаться в итоге ничьей. А это неизбежно. Все красивые сказки рано или поздно заканчиваются очень некрасиво, — как-то нервно качая ножкой в воздухе и часто прикуривая, говорит Марина плотным потоком, почти без остановок, и Сергею вдруг кажется, что в этот момент вместе со сквозящим в голосе раздражением наконец-то что-то живое, настоящее просыпается в ней, какая-то смутная, тяжелая, потаенная боль. Но тут же снова прячется, растворяется как призрак, и на лице ее снова воцаряется прежнее беспечное спокойствие. — Я свободна, как кошка, и беру от жизни то, что хочу, здесь и сейчас. Мне нравится такая жизнь.       — Не все сказки заканчиваются, Марина! — настаивает он, словно пытаясь пробить эту ее стену, полагая, что если она, наконец, поймет, тогда сама уйдет. Сделает то, что он не в силах — разорвет их порочную связь. — Я не могу дать тебе семью и любовь. Не могу! Но может дать другой, хороший.       — Я. Не хочу. Семью, — по словам произносит она так, будто диктует номер счета банковскому служащему в офисе, и прямо смотрит ему в глаза, не дрогнув ни на мгновение. — Ни с тобой, ни с каким-либо другим мужчиной. Мне нравится секс с тобой. В твоей квартире. На твоей кровати. И твоя рубашка. Тебе же тоже нравится проводить со мной ночи. Зачем ты сопротивляешься этому чувству? — почти поет сладко и гипнотически она, завлекая, соблазняя, как морская сирена, и у Сергея начинает ускоряться сердцебиение, когда она медленно тушит сигарету в пепельнице и пододвигается еще чуть ближе к нему.       — Потому что…       — Тише, тише, милый, — шепчет Марина томно, не давая договорить, и запечатывает его рот вязким, влажным поцелуем.       Она облизывает его губы горячим, мягким языком, положив руку на грудь, скользнув чуть под рубашку и нежно погладив плечи. Ее ладони такие горячие, оставляют следы на его теле, сотрясаемом странным нервным ознобом, похожие на ожоги. Они так сладки и приятны, так желанны и просто необходимы, но вместе с тем пугают до чертиков своей беспредельной властью над ним. Он будто раб этих ее рук, ее ласк, и бессильно стонет в поцелуй, чувствуя, как ноги в миг становятся ватными и тело стремительно теряет тонус, а сам он — волю. Не сразу осознает, как ее шаловливые пальчики проскальзывают под пояс брюк и легко расстегивают заклепку, а после — и молнию. Со скрежетом. С этим звуком рвется его сопротивление.       — Перестань, пожалуйста… — на втором слове голос дает трещину, когда ее ладонь пробирается под кожу брюк и кончики пальцев чуть ерошат дорожку волосков у него на животе, поглаживают нежно.       Ей нравится, она довольно посмеивается, а в глазах у нее чистый азарт и всполохи огня. Но вот ему дурно. От самого себя, от того, что почти не владеет собой. Как глупая кукла.       — Марина, послушай, ты несешь ерунду! Ты пожалеешь потом, — борясь со срывающимся дыханием и неслушающимся голосом, тараторит он заполошно, с жаром, будто пытаясь успеть до того, как слова окончательно увязнут в стремительно заволакивающей разум похоти.       Он — хватает ее за запястье, пытается вытащить ее руки из своих брюк, судорожно, как в ознобе, плохо чувствуя собственное тело и то, что делает. Она — смеется нахально, откровенно наслаждается этой борьбой и настойчиво второй рукой стаскивает с его ягодиц мешающую одежду. Он — о серьезном, ему необходимо быть настойчивым и сильным, она — играет, как дитя малое, беспечно и с жаром. И в глубине души он хочет того же, но от этой мысли лишь еще больше себя ненавидит.       — Марина… — выдыхает горячо и тяжело, когда брюки уже почти стянуты вниз и кожи ягодиц неприятно касается прохладный воздух выстуженной от открытого форточки кухни. — Послушай… не надо… — и тут же ахает, когда ее пальцы смыкаются на его уже напряженно поджавшихся яйцах.       — Какой ты горячий и сладкий, когда пытаешься противиться, — выдыхает ему мокро и горячо в ухо, когда он бессильно, беспомощно обмякает и утыкается лицом ей в плечо, тем самым признавая телом, но не словами, безоговорочное поражение. — Меня это слишком сильно заводит, ты же знаешь, милый.       Его всего, с головы до ног окутывает сонм мурашек. Приятных и мерзких одновременно. Все его внутренние демоны снова, очертя голову, вырываются наружу, и он до щенячьего визга рад отдаться самой нежной, самой беззащитной частью своего тела ее горячим, ласковым рукам…       — Котик мой. Такой хороший, м-м-м! — резко стянув его волосы на затылке, мурлычет она ему в губы и тут же снова целует, сразу проталкивая язык в рот, будто насилуя. — Мне нравится, когда ты становишься такой податливый, послушный и молчаливый, когда так мелодично и тоненько постанываешь. Знаешь… ты заслужил, чтобы я сделала тебе очень хорошо.       Марина легко и плавно спускается с подоконника, не сводя с него пронзительного взгляда, и он как под гипнозом, весь как оголенный нерв, ловит ее дыхание, каждое движение ресниц и в этот миг уже совсем не думает. Она медленно опускается перед ним на колени, стягивает кожаные брюки до колен, ласково обнимает его бедра и ягодицы, поглаживает, прижимается лицом к паху и нежно, тягуче целует низ живота, лобок, основание члена… Он страшно хочет и страшно боится смотреть вниз, чувствует, будто вся кровь разом приливает к паху. Там все напряжено до предела и, наверное, член стоит как каменный.       — Вот видишь, милый, как нам с тобой хорошо. Он, — она делает короткую паузу, чуть подув на оголенную головку, вызвав тем самым его рефлекторный судорожный вздох от предельно тонкого ощущения, — явно не хочет, чтобы это была наша последняя встреча.       И с этими словами легко, играючи проводит ладонями по внутренней стороне его бедер. У него вскипает кровь в жилах, и вокруг становится как будто жарче, хоть и открыта форточка. Адреналин по венам, места в легких катастрофически мало, не продохнуть. В висках в месте с быстрым пульсом бьется только одна мысль: «Скорее, пожалуйста, просто возьми уже его в рот…»       — Если хочешь, я могу сейчас уйти, — шелестит снизу тихое и лукавое, и Сергей не сразу осознает сказанное ею.       Он на миг опускает на нее взгляд, растерявшись и весь напрягшись, и встречается с демонами в ее хитро прищуренных глазах. Она вдруг начинает смеяться в ответ на эту его растерянность, беззастенчиво и искренне весело, приоткрыв соблазнительно рот, но недолго. И тут же облизывается. Как кошка. У Сергея шум в ушах и все еще полнейшее непонимание происходящего. А ее именно это и забавляет, наконец, догадывается он и резко выдыхает, когда она крепко обхватывает член под основание, задирает высоко вверх, почти до самого живота, а после подается вперед, быстро берет в рот одно его яичко и плавно втягивает. Сергея прошибает острым, на самой высокой ноте удовольствием от того, как там жарко и влажно, как она, кажется, едва ощутимо ласкает языком внутри своего рта его плоть… И этого безумно, чертовски много. Его затапливает всего с головой резко и оглушительно.       — Боже-е, — выстанывает он протяжно и низко, тут же едва не потеряв равновесие от резкого головокружения, и повисает на руках над подоконником, только на них и удерживаясь весом вмиг обмякшего тела.       — Я Марина, солнышко мое. Ма-ри-на, — резко выпустив его изо рта, сладко тянет она иронично, снисходительно усмехается и, не давая Сергею опомниться, проделывает то же самое со вторым яичком.       — М-м-м, черт, — шипит он и рефлекторно запрокидывает голову, хрипит и стонет ошалело. От того, как приятно и при этом до дрожи в коленках хочется большего.       Одинокая, дикая мысль пробегает в голове — резко, незванно, горячо, и его окатывает жарким стыдом. Бросает взгляд в окно, на дорогу и тротуар возле дома, на двор в густой темноте осенней ночи, и ему кажется, что там стоит толпа людей, и все видят его искаженное порочным удовольствием лицо. Судорожно дергает тонкую, полупрозрачную шторку, пытаясь спрятаться за ней как за ширмой, утыкается в нее лицом и дышит, стонет, хрипит рвано и часто.       — Ну-ну, заждался, сладкий мой? — шепчет Марина ему в пах, обдавая жарким, влажным дыханием, а там уже нестерпимо тяжело и почти ноет все. — Ты хорошо терпел, я довольна.       Его взгляд все же срывается вниз, сам собой, на каком-то порыве, и он едва не вскрикивает, дурея от того, как она с силой, крепко сжимает его член одной рукой, придерживая другой за ягодицы. Касается остреньким язычком головки, проводит вниз по уздечке, и после его плоть наконец оказывается в плотном, влажном кольце ее губ. Ее облик тут же смазывается перед его глазами, как акварельный рисунок под струйками воды. В голове монотонный шум, собственное дыхание заглушает пошлые чавкающие звуки, ее нежные, соблазнительные стоны. Все как в безумной сне, и ему просто до исступления хорошо. Хорошо, когда жар ее рта окутывает весь член почти до самого основания, хорошо, когда тут же следом по нему пробегает волной прохладный воздух и снова в пекло. Этот контраст сводит с ума и кружит голову. Сергей теряет счет времени и вязнет в ощущениях, когда она снова обхватывает его плоть рукой и тянет кожу вниз, едва ли не до боли натягивая уздечку. Снова едва не падает на подоконник, потому что руки подгибаются. Он бормочет ее имя напрочь сорванным, охрипшим голосом как мантру, когда она языком вытворяет с головкой члена что-то невообразимое, запредельное. Слишком много ощущений, слишком остро, слишком быстро, с бешеной скоростью взвинчивается возбуждение, и он как будто тонет в море, попав в водоворот, с усилием, судорожно, почти хаотично хватая ртом воздух. Снова он в плену ее горячего рта, снова глубоко внутри, но вдруг она быстро отшатывается назад, выпустив член изо рта, и почему-то делает паузу — издевается? Он смотрит на нее сверху вниз почти жалобно, она на него — лукаво и хитро, будто любуясь его полнейшей беспомощностью. Он готов умолять сделать это снова, заполошно шепчет «пожалуйста, прошу», до умопомрачения желая продолжения. И она, кажется, довольная его реакцией, дает ему это с короткой усмешкой, и на него обрушивается целый шквал плотных, ритмичных и до безумия глубоких ее движений вперед и обратно. Он напрочь теряет чувство реальности, сами очертания Марины там, внизу, на коленках, заплывают белой мутью, когда с низким стоном, больше похожим на приглушенный, сдавленный вскрик, бурно изливается ей в рот…       — Ой, прости… — шепчет он извиняющимся тоном, вдруг почувствовав, как Марина чуть давится, дергается всем телом и пытается оттолкнуть его от себя, и наконец судорожно отпускает ее голову, только сейчас вдруг осознав, что до сего момента крепко вжимал ее за затылок себе в пах одной рукой, а на другой — на согнутом локте — буквально повиснут низко-низко над подоконником, запутавшись в раздражающей занавеске.       Черт знает, сколько прошло времени — минута или всего пара секунд, но ему сейчас неловко перед ней. Она ведь этого так не любит. Но почему-то сегодня позволила, и ему безумно приятно, почти до истерики, как ребенку, которому наконец разрешили покататься на взрослом аттракционе в парке развлечений.       Марина поднимается с пола быстро, будто и не устала совсем, и снова запрыгивает на подоконник. А ему в этот момент просто хочется рухнуть на пол и валяться там, бессмысленно глядя в потолок и смакую остатки пережитого удовольствия. И все же он с трудом поднимает голову, все еще пытаясь отдышаться, и еле-еле фокусирует на ней взгляд. Все плывет как в тумане, размазывается, веки будто налиты свинцом, но он все-таки замечает, как она, совершенно довольная и удовлетворенная, игриво облизывает губы и шумно сглатывает. Он отворачивается, не в силах это выносить. Потому что снова, в очередной раз предал свои принципы, вот только теперь сил противиться уже нет совсем. Кончено на сегодня. Зажмуривается. Досадно до боли в груди. И сладко там же. Противоречиво. Выдыхает бессильно и роняет голову, признавая окончательную капитуляцию тихим, еле слышным:       — Я не смогу без тебя…       Она лишь нежно гладит его по голове, ероша и без того растрепавшиеся волосы, и молча снова закуривает.

***

      Сергей спит недолго, беспокойно, его одолевают рваные, нечеткие, тревожные сны-образы. Просыпается снова от ласк Марины, от ее дыхания на своем лице, от губ, жадно, настырно целующих его сонного, еще плавающего на границе между сном и явью, от ее языка, толкающегося ему в рот. От тяжелого, томительного жара между ног, который очень быстро накапливается и настойчиво вытаскивает его в реальность. Он стонет сквозь зубы, вдыхает полной грудью и машинально обхватывает ее невозможно горячее, до чертиков приятное тело, напоминающее теплый податливый воск.       — Тише, милый, лежи, все хорошо, — шепчет она мягко и сладко, как колыбельную, и Сергей зажмуривается, запрокинув голову и выгнувшись в спине от удовольствия. — Тебе ничего не нужно делать.       Она трется тазом о его промежность, вертит им, елозит по стремительно наливающемуся кровью члену, а он не в силах пошевелиться, уставший до безумия, будто тело состоит из тяжеленного гранита. И просто отдается ощущениям, отбросит к чертовой матери всякий контроль и попытки осознать происходящее. Она трахает его в частом, напористом ритме, стонет, временами коротко вскрикивает, чуть урчит кошкой и что-то бормочет ласково-пошлое, развязное и стыдное. Он в этом мареве сладкого беспутства как в плену и не хочет свободы. Удовольствие растет на этот раз медленно, неспешно. Ее ладони на его груди, животе, волосы хлещут по лицу, стискивают бедра и давят сильно, до легкой, возбуждающей боли, когда она отклоняется корпусом назад, и он с ума сходит от красоты ее тела. Она кончает, кажется, раза два, выкрикивая что-то о том, какой он грязный и похотливый, сотрясаясь всем телом, и ему теперь плевать, ему теперь от этого до щекотки в груди хорошо.       В конце концов она опадает на него обессиленно и монотонно посасывает кожу на груди. Ее спина восхитительно влажная и прохладная от пота. Ее волосы липнут к его лицу, лезут в глаза и в рот, но ему все равно. У него в теле жар и густым сиропом разлито томное, плотное наслаждение, оно растет, ширится, когда он, обхватив растопыренными напряженными пальцами ее ягодицы, чуть приподняв их и подтянув свои стопы поближе к телу, начинает остервенело трахать ее, резкими толчками подаваясь тазом вверх, уже забыв о прежней усталости.       Его будто сталкивает порывом ветра с обрыва и бросает в теплое бурное море, когда он, замерев на пару мгновений, резко и отрывисто входит в нее еще пару раз и кончает ровными, мягкими толчками.

***

      Несколько минут растягиваются как будто в полчаса, и Сергей, кажется, успевает немного задремать. Проснувшись, полусонно шарит рукой по кровати, но под нею только вдрызг измятые, влажные простыми. Пропитанные приторно-сладким запахом ее духов и тела, но ее рядом нет.       — Марина… — мучительно тянет он едва слышно. Губы мелко дрожат и почти не двигаются.       Ему сейчас одиноко и как-то странно горько. Из ванной тихо доносятся звуки шумящей воды и ее беззаботного пения. Она моется долго, как кажется Сергею, а ему до дрожи обнимать ее хочется, к себе прижимать со все силы, болезненно, жадно. Ему хочется нежности. И не отпускать ни на минуту от себя. Чтобы эта ночь плавно перетекла в утро, а потом и в день. День с ней рядом, здесь, в этой квартире. Чтобы она осталась еще на ночь. Чтобы кто-то свыше эту ночь поставил на повтор. И он со стоном переворачивается на бок, сгребает к себе одеяло и, уткнувшись носом в него и глубоко, до предела легких втянув в себя ее запах, подтягивает ноги к груди и весь сжимается в позу эмбриона.       Ему отчаянно не по себе, когда ее шаги приближаются к спальне, звучат все громче и громче. Ему иррационально хочется спрятаться от этого. Потому что он просто знает, что будет после. Знает и боится…       Она собирается медленно, спокойно и без слов. Щелчок застегивающегося бюстгальтера, хлесткий звук поправляемых ею резинок пояса для чулок, шелест шелкового платья по телу и цокот острых каблучков по полу.       — Не проводишь меня?       Ее голос мучительно будничный, обычный, будто собирается выйти на часик по магазинам и вернуться, а стук каблучков замирает на пороге спальни. Он поднимается не сразу, очень медленно, потому что тело как деревянное. Изо всех сил старается не смотреть на Марину, лишь фиксируя тяжелый взгляд на ее лаковых черных сапогах, плотно обтягивающих тонкие щиколотки, и плетется к ней, едва переставляя ноги и словно пытаясь тем самым оттянуть неумолимо приближающееся, как товарный поезд на полном ходу, расставание.       Он все еще не смотрит на ее наверняка особенно красивое сейчас, раскрасневшееся лицо, когда послушно подает ей пальто по ее просьбе и наблюдает за тем, как спокойно и выверенными движениями она расправляет его на своих плечах и застегивает. Она смотрится в зеркало, повернувшись к нему спиной — ее темные, с яркими бликами, как тлеющие угли в потухшем костре, волосы уже идеально расчесаны, а ноги стройны и прекрасны. Он вдруг вспоминает, что она без трусиков, и отчего-то странная, ненормальная, неправильная ревность принимается ныть в груди. Она поправляет макияж, снова сочный и вызывающий, быстрыми, четкими движениями, после разворачивается к нему и ловит его растерянный взгляд.       — Нравится? — озаряя его открытой, беззаботной улыбкой, звонко спрашивает его Марина и быстро вертится туда-сюда, кокетливо хлопая ресницами и складывая губы в поцелуй.       Губы… Снова вульгарно-красные. Снова шлейф сладких духов, только теперь не для него. Она так любит. Она такая. Не его, а своя собственная. «Я свободна как кошка», — вспыхивают у него в памяти ее слова. И в груди как в тисках сжимается измученное, истерзанное сердце.       — Угу, — сдавленно мычит он, с трудом натягивая на лицо наверняка чудовищно неправдоподобную улыбку.       Она опять улыбается и делает два шага к нему. На его щеках ее горячие, нежные ладони, на губах плотный, долгий поцелуй, который наверняка оставит на них яркий кровавый отпечаток, и ее короткое звонкое «до встречи» прямо в лицо. Как приговор. Она точно знает, что эта встреча непременно будет. Никогда не навязывается, но именно она решает все. И он не в силах разорвать эту тонкую, накрепко привязавшую его к ней нить.       Запах мятной жвачки, до боли родной, еще долго, фантомно стоит у него в носу, когда за ней захлопывается дверь, глухо стучат каблучки по подъездной плитке, а через полминуты отвратительным скрежетом металла звучит спускающийся лифт. И от этого звука ему почти физически больно.       — До встречи, Марина, — шепчет Сергей в тишине прихожей, медленно сползает спиной по стене на пол, и пара горячих, едких слезинок сбегает по его щекам.       Его мир снова раскалывается надвое.       — Я позвоню тебе…