Я хочу жить

Фредди касается этого разума осторожно, впервые просто пробуя чужой ужас, а не навязывая свой. В этой голове есть темные коридоры, в этой темноте есть смерть кого-то близкого этому существу, пытки, электричество, удары, ярость, граничащая с безумием. В этой голове есть страдание. Но в этой голове нет страха. Ее появление на свет началось со смерти единственного человека, который мог ее любить. В мире не найдется никого другого, кто бы отважился на подобное. Когда невеста видит Фредди перед собой, то подслеповато щурится, словно увидела свет. Именно тогда Фредди понимает, что это существо составляли из кусков чужой плоти и из кусков чужих душ. И та светла, как ясный день. Фредди уходит в ту ночь, сраженная чем-то неясным и неудовлетворенная, словно ей отказали в удовольствии. А ей и так в нем отказали — даже кровь этого существа почти черная, а не красная, как можно себе представить. Охватывает гнев. Фредди пытается и в следующие ночи, но получает в ответ только глухую стену. Это существо пережило слишком многое, слишком страшное, чтобы бояться. — Почему ты приходишь? — однажды своим басистым голосом спрашивает невеста. Фредди вздергивается, поигрывая своими когтями. Вампиры. Мерзкие, подлые твари, беспокоящиеся только о своем благополучии. Они кружат над ее головой постоянно. Нарушают любой покой, хотя давно их сущность — мертвецы. Чудовище многое знает о людях, ведь ее отец был человеком. Потому и желания у нее самой, несмотря на жуткую внешность, приближены к человеческим. Фредди взывает к этому, но ни образ Маришки, Вероны, Алиры или Дракулы не действует, как надо. Ни один вампир не может заманить Чудовище в ловушку, потому что она произносит слишком понятно, чтобы было не услышано: «Вы все мертвы» и хватает когтистую лапу… — Я пытаюсь понять, чтобы уничтожить, — говорит она прямо, но немного растерянно от тяжелого, словно бетонного взгляда напротив. Боль. Каждый день — только отчаяние и боль. Ничего обычного. — Я хочу жить… — произносит в гневе невеста, но не в таком, который полыхает, как пожарище, а который ясно дает понять — не сломишь. Все уже было. И то, что было, позади. Фредди опять уходит, не понимая, что ее так влечет к ней. Не понимая, чего она от нее хочет, потому что в этом «жить» — только смерть, которую та называет жизнью. И ничего больше. — Я хочу жить! — упорно твердит она Ван Хельсингу прямо в глаза, даже не подозревая всей той опасности, что исходит от этого человека. Он охотник на монстров. Он губитель жизни. Связываться с таким нужно уж точно не таким, как Чудовищу. Ничего в действиях Ван Хельсинга не говорит о том, что он оценивает опасность или ценит жизни. Он ищет неприятности и встречает как будто бы рожден бурей. А чудовище хочет лишь одного, того, чего ее лишили при появлении на свет обманом — жизни. Рожденная из боли других, составленная из трупов десятков человек. Особенная. Странно ощущать свою необходимость таким образом, которым оно досталось чудовищу. Фредди оборачивает это против нее — Ван Хельсинг нападает самым непонятным образом, презрев то, что сказал в конце попыток графа обзавестись потомством, когда тот был мертв: — Ты свободна. Скажу Ватикану, что не сумел тебя изловить, что ты сопротивлялась до последнего и пала в бою. Фредди в его обличии говорит совсем другое: — Ты нарушаешь границы, монстр. Ты все еще опасна. Но наставляя на чудовище свои когти, все равно видит отражение в ее глазах. Там море. И она ломает протянутую с арбалетом руку… Фредди в ярости. Сама родившаяся от насильника, всю жизнь убивавшая детей и бывшая изгоем, а потом сгоревшая в пожаре, почему-то ощущает сродство. Эта невеста отличается от нее тем, что ее кожа мертвенно-бледная, а не подернутая красными шрамами. Хочется изучить ее собственные. Изучить, чтобы никогда так больше не ошибаться. А еще отличается тем, что не стала монстром. Никому не продавала свою душу, а просто стремилась вперед, потому что именно так и надо. Невеста всегда рассматривает ее спокойно, потому что привыкла к боли. Боль — это жизнь. И если ты хочешь жить, то обязан принимать ее сполна именно такой, какая она есть. Только перетерпев боль, можно получить свободу, или теряется сам ее смысл. Живущий без сильных потрясений не найдет отличий. Свобода означает жизнь. Жизнь означает боль. Жизнь. Боль. Свобода. Все три слова для невесты неотделимы друг от друга, как и смерть, потому что только после смерти единственного, кто мог ее любить, все это возымело силу. Чудовище собирает плот дрожащими руками, сажая занозы в уродливые руки и получая синяки, когда инструменты выпадают из них. Не важно, куда направляться, главное подальше от этих проклятых мест, где все было смертью. Жить по-прежнему хотелось, уединенно, так, чтобы ни одна крылатая тварь не достала до головы. На море собиралась буря, но чудовищу она уже была не так страшна. На ней нет оков и ничто не сковывало ее отныне. Фредди возникает рядом на плоту еле ощутимо, рассматривая серый закат на море. Невеста оборачивается и смотрит прямо, готовая к тому, что эта женщина мало по внешности отличающаяся от нее, попытается ее утопить или заколоть, но та просто подходит ближе. Они вместе смотрят на серый закат, почти синхронно. — Я хочу жить, — зачем-то повторяет невеста серым облакам. И видит искреннюю улыбку Фредди.