Catégorie statique et note de jazz

***

Дым «Lucky Strike» был едким и густым, как смог над Манхэттеном. Вокс затянулся, наблюдая, как кольца табачного дыма растворяются в синеве телевизионного экрана. На нём тихо показывали тестовый сигнал. Его собственное лицо, записанное днём для вечернего выпуска новостей, замерло в идеальной, уверенной улыбке. Король эфира. Голос нации. Фальшивый голос, — ядовито подумал он, переводя взгляд на досье. Цель была расписана с дотошностью бухгалтера. Аластор Дюмор. Ведущий радиошоу «Охотничьи байки с А», что выходило на загибающейся волне устаревшей AM-частоты. Его аудитория — сентиментальные старушки, любители джаза и, как подозревало агентство, определённые тёмные круги, ценившие двойные смыслы в его историях о Луизианских болотах. Цель подлежала «тихому устранению» в рамках зачистки медиа-поля. Конкурент. Архаичный, но почему-то раздражающе живучий. Вокс ненавидел его. Ненавидел этот бархатный, насмешливый креольский акцент, эти дурацкие анахронизмы вроде «показ картин», эту вечную, приклеенную улыбку, которая слышалась даже в голосе. Ненавидел, потому что в этом голосе была мощь, не зависящая от киловатт и рейтингов. Мощь, от которой по спине Вокса пробегали мурашки. Он щёлкнул золотой зажигалкой, поджёг уголок фотографии. На снимке Аластор, в своём нелепом красно-полосатом жилете и с маленькими овальными очками, улыбался, будто знал, что за ним наблюдают. Пламя медленно пожирало каштановые кудри, смуглое лицо, карие глаза. «До конца недели, мистер Дюмор», — прошептал Вокс, и его собственное отражение в тёмном экране телевизора улыбнулось ему в ответ холодной, технологичной улыбкой.

***

Тем вечером в их пентхаус на Пятой авеню пахло жареным мясом, дорогими духами и скрытым напряжением. Вокс, в идеально сидящем тёмно-синем костюме с широкими плечами, разливал виски. В эфире, через дорогую радиолу «RCA», лился голос Аластора. Он рассказывал какую-то историю о нерадивом рыбаке и аллигаторах. В его тоне сквозило сладостное, почти чувственное удовольствие от описываемых неудач. Аластор вошёл в гостиную бесшумно, появившись из темноты коридора, как джазовый аккорд из тишины. Он был в своём привычном облачении: белая рубашка, тот самый красный полосатый жилет, красный галстук с золотой булавкой. Его улыбка, широкая и неестественно растянутая, была на месте. Очки блеснули в свете лампы. «Восхитительный аромат, дорогой Винсент! — его голос был тёплым мёдом, густым и прилипчивым. — Прямо как в лучших ресторанах Французского квартала. Хотя, признаться, их шефы редко бывают столь… телегеничны». «Пытаешься угодить, Ал? — Вокс протянул ему бокал, их пальцы едва соприкоснулись. Искра статики, или что-то иное, пробежала между ними. — Я слышал, твой эфир сегодня был полон… живописных деталей». «Ах, публика обожает колорит! — Аластор сделал глоток, его карие глаза за стёклами очков изучали Вокса с весёлым, бездонным любопытством. — Страдания других, особенно когда они… ну, знаешь, заслуженны нелепостью, — это такая редкая приправа к скучному вечеру. Твои новости, должно быть, тоже этим пользуются? Криминальная хроника, политические скандалы… всё такое». «Я подаю факты, Ал. Чисто, ясно, современно. Без прикрас», — отрезал мужчина, чувствуя, как знакомое раздражение закипает у него внутри. Этот жук намеренно троллил его. За ужином они играли в свою обычную игру: светская беседа, уколы, завёрнутые в комплименты. Винсент говорил о будущем — цветном телевидении, спутниках, силе визуального образа. Аластор с ностальгической снисходительностью вспоминал эпоху чистого звука, силу воображения, «когда у людей ещё были мозги, чтобы картину себе нарисовать». «Кстати, — Аластор отложил вилку, поставив её точно параллельно ножу. Его улыбка стала чуть острее. — Сегодня, по дороге в студию, стал свидетелем прелюбопытнейшей сценки у офиса твоего… рекламодателя, кажется? Тот, что с сигарным бизнесом. Один господин решил столь… энергично переубедить другого в вопросах контракта. Пришлось остановиться, послушать. У них был свой, своеобразный ритм. Вплоть до хрустального финала. Я даже микрофон на пару секунв включил, для архива». Лёд сжал сердце Винсента. Тот «господин» был его агентом внедрения. Ликвидирован сегодня утром. Метод — сломанная шея. Аластор не просто был там. Он наслаждался спектаклем. И записал его. «Любопытно, — голос мужчины прозвучал ровно, лишь лёгкая хрипотца выдавала напряжение. Он медленно положил салфетку. — А я сегодня разбирал архивные плёнки. Нашёл один старый репортаж… с пожара в ночном клубе в Новом Орлеане, кажется, в сорок шестом. Такой странный шум на фоне… похожий на смех. Весёлый, такой. Будто кто-то прямо в огне услышал отменную шутку». На долю секунды — лишь на долю — улыбка на лице Аластора замерла. Не исчезла, нет. Она стала неподвижной, как маска. Его пальцы слегка сжали край стола. Огонь в том клубе был его работой. Его первым большим… выступлением. «Воображение — страшная сила, Винсент, — мягко произнёс Аластор, но в его глазах что-то вспыхнуло — тёмное, ядовитое. — Оно может придать банальности такой… пикантный вкус». Он наклонился, будто чтобы поправить салфетку, и его рука скользнула под стол. Вокс почувствовал холодное прикосновение лезвия к внутренней стороне бедра, прямо у паха. Острый кончик маленького изящного ножа, того самого, что Аластор обычно использовал для очистки яблок, слегка надавил на ткань брюк. «Так же, как и некоторые… недомолвки за ужином, — продолжил Аластор, его голос стал тише, интимнее, полным обещаний. — Например, о том, что твой милый репортаж о забастовке докеров был настолько точен, потому что ты сам инициировал тот конфликт… для нужного тебе кадра. Или о том, что пепельница на столе у нашего уважаемого мэра появилась после твоего визита, а не до. Такая… тяжёлая, красивая вещица. Прямо в висок, да?» Маска сорвалась. Игра была раскрыта. Не просто раскрыта — ею насладились, её распробовали. Винсент двинулся не как телезвезда, а как хищник, каким он и был. Его рука рванулась не к оружию (оно было в прихожей, в трости), а к горлышку бутылки «Chivas Regal». Стекло со звоном разбилось о край стола, когда он перехватил запястье Аластора, удерживающее нож. Бурбо́н и кровь (его собственная, с порезанных пальцев) брызнули на белоснежную скатерть. Аластор, не переставая улыбаться, издал странный, сдавленный смешок — возбуждённый, детский. Он рванулся навстречу, не пытаясь вырваться, а, наоборот, впиваясь свободной рукой в волосы Вокса и с силой притягивая его к себе. Их столкновение было грубым, болезненным. Зубы Вокса нашли мочку уха Аластора и сжали. Тот взвизгнул — но от восторга, а не от боли, и ответил ударом лбом в переносицу. Они покатились по полу, сметая стул, ломая низкий столик. Это был не бой за выживание. Это был танец. Жестокий, извращённый танец двух садистов, нашедших, наконец, достойного партнёра. Аластор, несмотря на кажущуюся стройность, был силён и невероятно изворотлив. Он использовал всё: каблук, вонзившийся Винсенту в голень, оправу своих очков, которую он попытался вогнать в глаз. Уитман, более тяжёлый и техничный, отвечал холодной яростью, выверенными ударами, которые ломали ребра и рвали ткань жилета. Они кружили по разгромленной гостиной под шипение повреждённой радиолы, из которой всё ещё лился записанный голос Аластора, рассказывающий теперь какую-то весёлую историю о сиротском приюте. Уитман, прижав Аластора лицом к шифоньеру, выхватил у него из кармана брюк тот самый нож и приставил к его смуглой шее. «Концерт окончен, радиоголос. Проигрываешь». Аластор, задыхаясь, весь в крови и пыли, рассмеялся. Настоящим, полным, безумным смехом. «О, дорогой Винсент! Ты всё ещё не понял? Это — антракт!» Он резко оттолкнулся ногами от мебели, и они оба рухнули на пол. Аластор оказался сверху, его колени сжали бока Винсента. Нож вылетел и зазвенел где-то в стороне. Аластор не стал его искать. Он просто смотрел вниз, его разбитые очки съехали набок, а карие глаза, полные чистого, ненормального веселья, горели в дюйме от сине-зелёных глаз второго. «Ты… грязный, старомодный псих…» — выдохнул мужчина, чувствуя, как возбуждение, острый и грязный всплеск, борется в нём с яростью. «А ты — крикливый, тщеславный щеголь, помешанный на дешёвой популярности, — парировал Аластор, его окровавленные губы растянулись в ещё более широкой улыбке. — Мы оба знаем, кто мы. И мы оба знаем… что можем быть только так». И он поцеловал его. Это был не поцелуй. Это было пожирание. Акт каннибализма. Губы, зубы, язык — всё было оружием, всё причиняло боль и приносило извращённое наслаждение. Винсент отвечал с той же свирепостью, впиваясь руками в его каштановые кудри и вырывая клочья. Боль, казалось, только подстёгивала Аластора. Он издавал те самые сдавленные смешки, которые Вокс ненавидел и которые теперь сводили его с ума. Одежда рвалась не в порыве страсти, а в процессе агрессивного разоружения. Каждый клочок ткани был потенциальным укрытием для клинка. Когда Уитман сорвал с Аластора жилет и разорвал рубашку, он увидел на смуглой коже старые, причудливые шрамы и свежие, сочащиеся царапины. Он провёл по ним пальцами, собирая кровь, и смазал ею губы Аластора. «Ты — моя самая большая неудача, — прошипел мужчина, ощущая, как тело под ним отвечает на его прикосновение. — Моя личная, живая, дышащая катастрофа в полосатом жилете». «А ты — мой самый назойливый фоновый шум, — выдохнул Аластор, руки Винсента с мертвой хваткой впились в бёдра Дюмора. — Который я намерен… заглушить.» Он не стал ничего просить и не стал ждать. Он просто взял своё. Резко, безжалостно, с намерением причинить боль. Аластор вскрикнул — резко, по-звериному, и вцепился Винсенту в плечи, оставляя глубокие царапины. Боль была ослепительной, очищающей. Она сожгла всё: ложь, притворство, фальшивые улыбки перед камерой. Осталась только голая, уродливая правда их сущностей. Уитман двигался с хищной, нечеловеческой ритмичностью, его глаза были закрыты, а на лице застыла маска блаженства, смешанного с мукой. Каждый толчок был актом насилия и утверждения. Аластор, захлёбываясь от противоречивых чувств, отвечал ему, поднимая бёдра навстречу, кусая его плечо, шепча в такт сквозь стиснутые зубы. Это был не секс. Это был акт взаимного уничтожения и подтверждения существования. Оргазм, когда он нахлынул, был похож на внутренний взрыв — мучительный, катарсический, вырывающий из груди не имя, а хриплый, бессвязный рык, в котором смешались ненависть, торжество и что-то ещё, чему Вокс отказывался давать имя. Они рухнули на окровавленный ковёр, истекая, сплетённые в узле из конечностей, боли и странной, немыслимой близости. Радиола окончательно замолчала. В тишине было слышно только их тяжёлое, свистящее дыхание. Первым нарушил тишину Аластор. Его голос, хриплый и лишённый привычной сладости, прозвучал прямо у уха Уитмана: «Знаешь, дорогой… я начинаю думать, что наше случайное знакомство на том благотворительном аукционе… было не таким уж случайным». Вокс медленно повернул голову. Его взгляд упал на трость в прихожей, в ручке которой была спрятана тонкая, как игла, стальная шпага. Потом он посмотрел на Аластора. На его разбитое, но всё ещё улыбающееся лицо. На глаза, в которых читалось то же самое холодное, расчётливое понимание. «Ты думаешь, наши боссы… свели нас специально? — голос Вокса был пустым. — Чтобы мы присматривали друг за другом?» «Или чтобы мы уничтожили друг друга, — поправил Аластор с весёлой интонацией. Он приподнялся на локте, и его рука скользнула к горлу второго мужчины. Не чтобы душить. Чтобы ощутить пульс. — Что, согласись, было бы… восхитительным спектаклем». Винсент поймал его запястье. Не чтобы отбросить. Чтобы удержать. Их взгляды скрестились. В голубом и зелёном — холодная ярость нарцисса, чью тайну раскрыли. В карем — безумный, садистский восторг охотника, нашедшего добычу, которая кусается в ответ. «Я тебя ненавижу, — тихо, но отчётливо произнёс Винсент. «Я знаю, — улыбка Аластора стала почти нежной. — Это так мило с твоей стороны». Он наклонился и лизнул полоску запёкшейся крови у виска Вокса, как котёнок. Жест был одновременно отвратительным и интимным до оскомины. «Предлагаю альянс, — прошептал Уитман, его мозг, отбросив эмоции, уже выстраивал схемы, стратегии. — Временный. Против них. Против всех, кто решил, что мы — пешки». Аластор замер, его глаза сузились. На секунду в них мелькнуло что-то помимо веселья — острый, звериный интерес. Идея манипулировать самими манипуляторами. Это было… изящно. «О, Винсент… — он рассмеялся снова, тихо и счастливо. — Ты становишься интересным. Но у такого альянса должны быть… правила. Жёсткие. И последствия за их нарушение». «Естественно, — Вокс приподнялся, оттесняя Аластора. Боль во всём теле напоминала о себе, но он её игнорировал. — Первое правило: никто не трогает мою карьеру. Второе: все решения — совместные. Третье…» Он не закончил. Рука Аластора снова оказалась у него на горле, но теперь сжимала сильнее. Его улыбка не дрогнула. «Третье правило, дорогой: я веду. Ты — блестящее, громкое лицо. Я — тихий голос, который нашептывает решения. Попробуешь переиграть меня… и я превращу твоё следующее эфирное выступление в настоящую хоррор-радиопостановку. С тобой в главной роли. Понял?» Винсент чувствовал, как его собственное сердце бешено колотится в грудной клетке. Страх. Ярость. И дикое, неконтролируемое возбуждение от этой игры, от этих ставок. Он кивнул, едва заметно. «Понял». Хватка ослабла. Аластор погладил его по щеке окровавленными пальцами. «Восхитительно. Тогда… я полагаю, нам нужно прибраться и придумать правдоподобную историю для служанки. И, возможно, зашить тебе этот порез на боку. Не хочу, чтобы мой новый… партнёр истёк кровью до начала нашего первого совместного предприятия». Они поднялись с пола, два избитых, окровавленных хищника, стоящие среди обломков своей прежней жизни. Новый контракт был заключён. Не на бумаге. В крови, боли и взаимном омерзении, которое было гуще и честнее любой любви. И где-то в глубине своих разбитых, извращённых душ оба знали: это будет самый опасный и увлекательный проект в их жизни.

***

Рассветное солнце, беспощадное и назойливое, пробивалось сквозь щели в дорогих шторах, высвечивая полный масштаб разрушений. Пыль висела в воздухе, смешиваясь с запахом крови, дорогого табака и секса. Винсент стоял посреди гостиной, опираясь о мраморный камин. Каждая мышца в его теле кричала от боли, но он держался прямо, наблюдая, как Аластор, прихрамывая, подбирает свои разбитые очки. Карие глаза за стёклами с паутинкой трещин нашли его. Улыбка, хоть и напряжённая от боли, уже вернулась на своё место — широкая, демонстративная. «Ну что, партнёр? — голос Аластора был хриплым, но в нём уже змеились привычные интонации. — План действий? Первым делом, полагаю, нужно разобраться с этим беспорядком, прежде чем горничная устроит истерику и вызовет полицию. А там, не ровен час, какой-нибудь блюститель порядка окажется… чересчур проницательным». «Горничная сегодня не приедет. Я отменил все визиты обслуживающего персонала на неделю вперёд ещё вчера, — отрезал Вокс, снимая с себя разорванную рубашку. Он подошёл к бару, налил в стакан два пальца бренди и залпом выпил. Жгучая жидкость придала ему твёрдости. — У нас есть ровно шесть часов до того, как мой продюсер начнёт названивать, беспокоясь о сегодняшнем прямом эфире. И я намерен его провести. С синяком под глазом и сломанным ребром, если понадобится». «Ах, как трогательно преданы работе, — Аластор фыркнул, осматривая глубокую рваную рану на своём боку. — Пока вы будете улыбаться в камеру, мне, вероятно, придётся заняться самоампутацией, если сепсис начнётся. У тебя есть аптечка? Или твой прогресс ограничивается только телеприёмниками и бомбами замедленного действия в радиоприёмниках?» «Следуй за мной, — мужчина не стал парировать. Он повернулся и, не оглядываясь, зашагал по коридору в сторону просторной ванной комнаты, облицованной чёрным мрамором. — И оставь свои саркастические комментарии при себе. Мне нужно думать». Ванная комната была стерильной и холодной, как операционная. Уитман достал из шкафчика большую металлическую аптечку, поставил её на раковину и щёлкнул замками. Внутри лежало не просто пластыри и йод. Были хирургические иглы, шёлковые нити, зажимы, ампулы с морфием, скальпели. Аластор присвистнул, прислонившись к дверному косяку. «Как практично. Прямо как дома. Точнее, как у меня дома». «Разденься и сядь на край ванны, — приказал Винсент, моя руки с жёстким, антисептическим мылом. Он говорил тем тоном, которым отдавал распоряжения в телестудии. — Самая серьёзная — на боку. Остальное подождёт». Аластор, к удивлению Вокса, не возражал. Он снял остатки жилета и рубашки, с трудом стянул брюки и уселся на холодный край фарфоровой ванны. Его смуглая кожа была испещрена синяками, царапинами и старыми, причудливыми шрамами. Рана на боку зияла, края её были рваными. Мужчина, нахмурившись, взял пинцет и ампулу с антисептиком. «Это будет больно, — предупредил он без тени сочувствия. «О, я рассчитываю на это, — Аластор откинул голову, его глаза за полупрозрачными стёклами с трещинами блестели странным ожиданием. — Боль — отличный фокус для сознания. Продолжай». Мужчина принялся за работу с холодной, механической точностью. Он очищал рану, вытаскивая мелкие осколки стекла и щепки. Аластор не издал ни звука, лишь его пальцы с белыми костяшками впились в край ванны, а по лицу стекали капли пота, смешиваясь с запёкшейся кровью. Было жутко видеть его таким — молчаливым, терпеливым, почти отрешённым. «Почему не используешь морфий?» — спросил наконец Винсент, продевая в иглу шёлковую нить. «Он затуманивает ум, — выдохнул Аластор. — А мне нужно быть в ясности. Чтобы оценить качество работы моего нового... компаньона». Уитман ввёл иглу в кожу. Аластор вздрогнул, его дыхание на секунду захрипело, но улыбка не дрогнула. Шов за швом, с почти хирургической аккуратностью, мужчина стягивал края раны. В тишине ванной было слышно лишь их дыхание и мягкий звук нити, проходящей сквозь плоть. «Твой план с прямым эфиром... рискован, — тихо заговорил Аластор, не открывая глаз. — Появление в таком виде вызовет вопросы. Неудобные». «Я это оберну в свою пользу, — сквозь зубы процедил Винсент, завязывая узел. — Попаду в небольшую аварию по дороге в студию. Благородно откажусь от помощи, чтобы не сорвать эфир. Преданность делу. Публика обожает такие истории. А синяк... придаст брутальности». «Гениально и цинично. Мне нравится, — Аластор приоткрыл один глаз. — А что насчёт наших работодателей? Они ожидают отчёт о выполненной миссии. Или... о неудаче». Вокс отрезал лишнюю нить и откинулся, осматривая свою работу. «Они получат отчёт. О том, что Аластор Дюмор мёртв. И что Винсент Уитман серьёзно пострадал при ликвидации, проявив исключительное мужество. Твоё тело, разумеется, было утилизировано». Аластор медленно повернул голову, его улыбка стала поистине дьявольской. «Позволь угадать. Для убедительности тебе понадобится... труп. Примерно моего роста и телосложения. Желательно с неузнаваемым лицом». «И несколькими вашими отличительными чертами. Шрам здесь, — Вокс провёл пальцем по воздуху у своего виска. — И этот дурацкий жилет, обгоревший, но узнаваемый. Его нужно будет надеть на тело до того, как лицо будет обезображено кислотой и огнём. У меня есть подходящий кандидат в морге, который будет очень кстати. За определённую плату смотрителю». «О, Винсент, — Аластор рассмеялся, тихим, восхищённым смешком. — Ты мыслишь как истинный режиссёр. Целая постановка! И что же тогда с моим скромным радиошоу?» «Оно уйдёт в бессрочный перерыв по трагическим обстоятельствам. А потом... может, и вернётся. Под новым названием. С несколько изменённым тембром голоса. На новой, более... современной частоте, которую я, как влиятельный медиамагнат, с лёгкостью предоставлю», — Винсент встал и начал промывать инструменты. Аластор наблюдал за ним, его взгляд был тяжёлым и оценивающим. «Ты хочешь не просто спрятать меня. Ты хочешь меня... присвоить. Контролировать мой эфир. Мою аудиторию». «Я хочу использовать твои таланты, — поправил Вокс, оборачиваясь. Его голубой и зелёный глаза холодно сверкали. — Ты — мастер манипуляции, нарратива, создания нужного настроения. На радио ты загнан в угол устаревающей технологией. Я дам тебе платформу. Невидимую, но мощную. Ты будешь голосом в темноте, который направляет мысли. А я буду лицом на свету, которое эти мысли воплощает. Идеальный дуэт». Он протянул Аластору чистую рубашку из своего гардероба. Та была простого кроя, без дурацких жилетов и булавок. Символичный жест. Аластор медленно принял рубашку. Его пальцы коснулись ткани. «Ты предлагаешь мне стать тенью. Призраком в машине, которую ты построил». «Я предлагаю тебе стать архитектором кошмаров, которые мы будем продавать как мечты, — голос Вокса понизился, стал убедительным, как в его лучших телероликах. — Вместе мы сможем не просто пережить наших нанимателей. Мы сможем их купить. Или уничтожить. По выбору». Долгая пауза повисла в стерильном воздухе ванной. Аластор смотрел на рубашку, потом на своё отражение в огромном зеркале — избитое, зашитое, но всё ещё не сломленное. В его глазах шла борьба. Гордыня против любопытства. Жажда независимости против искушения беспрецедентной силой, которую сулил этот союз. Наконец, он надел рубашку. Она сидела на нём свободно, подчёркивая худобу и раны. «Хорошо, Винсент. — Его голос вновь приобрёл сладость, но теперь в ней чувствовалась сталь. — Поиграем в твою игру. Но помни наше условие. Я следую твоим правилам... пока мне не станет скучно. И первое же нарушение договорённостей с твоей стороны... — он беззвучно пошевелил пальцами, будто дергая за невидимые ниточки, — будет таким же изящным и неожиданным, как твой сегодняшний вечерний выпуск». Мужчина кивнул. Угроза была принята к сведению. Он подошёл к раковине, чтобы умыться, и поймал в зеркале их общее отражение: два оборванных, опасных хищника, связанных теперь не только ложью и ненавистью, но и кровавым, шатким согласием. «Теперь, — сказал Уитман, вытирая лицо полотенцем, — нам нужно приступить к созданию твоего двойника. А потом... мне нужно будет ехать на эфир. У меня всего два часа, чтобы придумать душещипательную историю об автокатастрофе и найти хорошего гримёра, который замаскирует синяк не до конца». «Позволь мне помочь с нарративом, — предложил Аластор, поправляя очки. Его голос снова зазвучал, как в микрофон: бархатно, убедительно. — Я как раз придумал одну историю о самоотверженном медиа-деятеле, который, истекая кровью, пробирается к своим слушателям через боль и страдания... Она просто полна трогательных деталей». Винсент посмотрел на него. И впервые за этот долгий, кровавый день уголок его губ дрогнул в подобии улыбки. Не телевизионной. Настоящей. Холодной и расчётливой. «Записывай, Ал. У нас впереди кульминационный сезон».