Last call

      Пять процентов. Демонтаж с 2000-х годов. Сокращение количества из-за нерентабельности и распространения мобильной связи. Это итог телефонных будок, в одной из которых я сейчас нахожусь.       Нашёл чудом. Страхом и желанием позвонить. Может быть, её на самом деле нет? Может быть, она волшебная и материализовалась по зову моей души? Но, скорее всего, это одна из тех, которые ещё не убрали. Иногда они ещё нужны. Иногда — как мне сейчас, позвонить как можно скорее.       Таксофон съел два четвертака, но на той линии — нескончаемые гудки.       Конечно же. Роуэн редко берёт незнакомые номера. Если предупредить — возьмёт, но я не предупреждал. Да и не успеть тут было.       Я вешаю трубку и смотрю на небо: оно медленно сгущается, отдаётся ночи, но ближе к горизонту, который можно выхватить между кирпичных домов, остаётся место солнечному свету. Само солнце уже зашло, но это не мешает ему напоминать о себе.       Надо мной только перебои в сети — лампы подмигивают и советуют убираться. Только, наверное, уже некуда.       Нужно дозвониться.       Уходит ещё один четвертак, я ввожу номер Роуэна и жду. Один гудок, два, три, четыре…       Если он не возьмёт сейчас, то не возьмёт вообще.       — Алло, — говорит холодно, старательно прячет недовольство. Предполагает, что именно сейчас начнётся проигрыш, реклама и продажа водного пылесоса с таким количеством функций, о которым даже самый извращённый не догадывался. На его фоне — приглушённая танцевальная музыка.       — Привет, — выдыхаю разом и закрываю глаза, прикладывая руку к таксофону.       — Ноа? Ноа, блин!.. Аргх, ты же знаешь, что я не беру трубки!..       — Знаю, извини! — и только одно его облегчение приносит мне улыбку и желание радоваться, засмеяться на все минуты разговора. Но разговор требует денег. А ещё времени.       — Телефон сел.       — Мог зайти в кафе и зарядить. Чего звонишь?       — Хотел тебя поздравить с завершением съёмок. — Я прижимаюсь спиной к стенке и поднимаю глаза к говорящим лапочкам — они до ужаса тревожные и переживают за меня.       — Так ты уже написал утром.       — Надо было сказать лично, — шутливо настаиваю я на природной истинности своих слов.       — И подождать до дома тоже было никак? — подмечает он.       — Ага. Вообще никак, Роуэн, представляешь? Так сказать хотел, что пришлось отдавать деньги телефонной будке.       — Господи, ты где её отрыл?       — Да тут… было, в общем, где.       Я опускаю взгляд, а свет солнца всё дальше и дальше ускользает от меня.       — Что-то случилось? — спрашивает он.       — Нет. Подумал, что иногда вещи не терпят отлагательств… особенно когда твой друг получил первую весомую роль.       — Весомую! — смеётся с долей иронии Роуэн. — Второй план — лучший друг главной героини, которая выбирает другого.       — У тебя для второго плана слишком много хороших сцен. — Сценарий, конечно, я видел. Роуэн мне его и показал, но с мольбой просил никому ничего не рассказывать. Это он мне по секрету, по долгой дружбе. Да и я к актёрству ведь тоже имею отношение — вдруг смогу помочь?       — Много! И даже не треть от сцен главной героини!       — Извини, но тогда тебе надо было проситься в другое кино, — и мы вместе смеёмся.       Прямо как тогда, когда читали сценарий вместе и думали, почему же героини так часто выбирают тех, кто играет «плохого парня», а «хорошего лучшего друга» оставляют позади. Ничего не придумали. Пришли лишь к тому, что на всё воля автора. И спрос аудитории. Таинственные, мрачные парни, которых можно исправить, пользуются спросом на экране и в книгах. А время славных дружков, которые придут поддержать ночью, ещё не пришло.       — Но, знаешь, Роуэн, я думаю, именно твой «лучший друг» получит внимание аудитории.       — Господи, как ты клишировано говоришь, Ноа.       — Ну, знаешь, так часто: а почему она не выбрала другого? Почему зафрендзонила? Это ведь интерес к тебе — к актёру. Глядишь, ещё что-то предложат.       Лампы настоятельно мне мигают, что врать о желаемом незачем.       — Ты ведь тоже актёр, Ноа.       Я улыбаюсь, но без желания, прощупываю лопатками твёрдое стекло телефонной будни и всматриваюсь в противоположную стенку, где шастают человеческие силуэты.       — Я не актёр, я просто закончил актёрское.       — И не так далеко ушёл.       — Да мне и не надо. — Я подкидываю четвертак и вздрагиваю, когда раздаётся стук, а затем визг.       Я припадаю к другой стенке и смотрю вниз — собака влетела и оглянулась, подняла морду ко мне и её слезливые глаза озлобились. Она начинает рычать, гавкать и скулить одновременно, боком обходя будку и меня.       Как только будка оказывается позади, собака, словно по щелчку, уносит лапы. И никакого пронзительного скулежа, никакого оглушающего лая.       — Ноа?       Собака мне как напоминание о том, что скоро время закончится, и слишком уж закономерно я чувствую, как жар течёт по руке вверх.       — Знаешь, Роуэн, люблю тебя.       — Господи, я тоже, Ноа! — но для него это несерьёзно, не так, как для меня.       Сложно не любить своего друга, с которым ты прошёл всю актёрскую учёбу, с которым вместе нещадно репетировал, иногда и без сна вовсе, с которым сидел за завтраком, обсуждал реплики, а потом молчал, потому что снова читал текст. Снова вникал в него и искал, за что нужно зацепиться, чтобы понять — понять, какой персонаж, как его играть, где больше всего его веса, где он будет блистать через твой образ.       Сложно не любить, когда тебя любили в ответ, ведь вы как братья, как семья, которая проживала одни взлёты и падения, к которой приходил за поддержкой и говорил по телефону часами, потому что некому было больше сказать: как страшно, как больно, как чувствуешь себя неуверенно, как руки дрожат, как от волнения тошнит, как кажется, что один шаг, два, три, десять, пятьдесят — и ничего не изменится. Но ты можешь позвонить и рассказать об этом, можешь. Всегда можешь.       Я прижимаюсь лбом к стеклу и закрываю глаза.       — Ноа, давай ты тоже?       — Что «тоже»?       — Пойдёшь со мной.       — В актёры? М-м… не хочу. Слишком много телодвижений.       — Знаешь ли, жизнь их требует!       Жизнь. Моя жизнь, которая сконцентрировалась на линии в руке, которая обжигает саму кровь и принуждает скинуть джинсовку прямо на пол с пятнами от застывшей воды.       — Я лучше на тебя посмотрю — тут энергии поменьше надо.       — Тебе… совсем перехотелось играть? — Порывы к этому разговору были давно, но Роуэн не трогал их, хотел отогнать от меня, хотел, чтобы искра во мне ещё жила.       — Ага. Но такое бывает. Каждому своё.       — Но… мне кажется, актёрство тоже было твоим.       Не кажется. Было. Но я немного перегнул.       Струя жара от руки уже приютилась на плече и потекла равномерно к шее и груди. Чтобы дышать, нужно больше привычных усилий.       Я кладу пальцы на место разлива — на точку у шеи, откуда другого движения больше не будет.       — Роуэн.       — А?       — Я люблю тебя.       — Я тоже, Ноа. Ты чего?       Лампы больше не мигают. Они застыли надо мной безобразным белым светом, а свет солнца растворился в синеве.       — Ноа?       — Я, правда, Роуэн… — Но сказать это в третий раз не выходит. Горло сжимает и нещадно сушит.       Понятно, начинает кипеть.       — Ноа, ты серьёзно?       Теперь Роуэн понимает, о чём именно я говорю, в какой любви ему признаюсь. И ему это не нравится, я знаю. Всегда знал, поэтому выбрал молчать. Можно любить и быть рядом, можно признаваться в другой любви и другую любовь получать в ответ. Роуэн-то всё равно рядом. Он никуда не денется, а чувства всегда могут поменяться — чувства это не о замирании во времени, они о его преодолении.       — Да. Я люблю тебя.       От соприкосновения со мной стекло быстро теряет холод, и я прижимаюсь к другой его части, наматывая провод на палец, ожидая, что Роуэн вспылит, бросит трубку, и я больше никогда не смогу до него дозвониться.       — Ноа, бл… господи… Ты серьёзно? — Это уже о другом. — Вот ты зачем? Ты знаешь, что мой отец к мужику… Нет. Чёрт, Ноа. Ну… господи. — Ещё один четвертак звенит внутри таксофона. — Завтра. Завтра мы встретимся и обо всём поговорим, понял? — Чистая угроза, от которой мне лишь легче.       — Понял. — Я блаженно улыбаюсь этим его словам, потому что Роуэн всегда думает о завтра. О том, что нас ждёт. О том, что будет.       — Ты же смеёшься надо мной?       — Нет. Встретимся завтра, обязательно.       — И поговорим! Господи, Ноа, почему по телефону? Ты не мог мне лично это сказать?       — Чтобы тебе проще было меня ударить? — смеюсь я и сползаю на пол, потому что ноги перестают держать, потому что от жара хочется раздеться, потому что я ничего хорошего не чувствую.       — Нет!..       — Роуэн! — отдалённо, но через трубку, я слышу, как его зовут. — Тут такая хрень!..       — Блин, потом! — с мольбой просит он. — У меня капец важный разговор. Которого я не ждал, — шепчет только для меня. Есть ещё музыка, ещё голоса, но Роуэн говорит, что потом подойдёт. Нужно тут разобраться. Со мной. Все мысли ему спутал. — Ноа… почему сейчас? Ты что, потерпеть не мог?       На самом деле, не мог.       — Извини. Просто очень хотелось.       — Хотелось, блин…       — Думаю, ты поймёшь. — Улица такая тихая снаружи, а люди медленно плутают. На меня даже не оглядываются. Будка их не интересует, свет в ней тоже. И разговоры — долгие разговоры.       По лбу течёт пот, а внутри органам не по себе.       — Что пойму? Ноа, ты же не собирался?..       — Нет. Конечно, нет. — Я вытираю лоб и одновременно думаю, что так, наверное, все гусеницы себя чувствуют, когда становятся бабочками. Они растворяются и сущность их переваривается.       Мои органы уже начали таять.       — Завтра мы увидимся, — говорю я и невольно с придыханием. Не только губы обсохли, но и язык. Влага из организма испаряется, а вместе с ней и я.       — Обещаешь?       — Обещаю. Приду домой… поставлю телефон на зарядку и утром, первым делом… позвоню тебе. Стал бы я вообще что-то говорить, если бы не рассчитывал тебя увидеть?       — Да кто знает…       — Ты только поменьше об этом думай!       — И как?! — кричит он. — Сказал тут, а я должен теперь думать? Ты нормальный вообще? Нет. Я ненормальный. Я знаю, что так делать было нельзя. Надо было просто встретиться, но чтобы встретиться, нужно время. Время, которого четвертаки тебе не дадут.       — Роуэн, слушай… — Чувствительность медленно пропадает, я это понимаю и повторяю себе сжимать пальцы, не выпустить трубку, договорить. — Тебе… тебе не надо отвечать. На мои чувства. Ты можешь забыть. Или сделать вид, что этого не было…       — Ноа. — В этом строгом, поучающем тоне столько несогласия, сколько лампы над головой не пытались мне навязать. — Завтра поговорим.       Я чувствую, как ползёт по лицу. Наверное, это слёзы. Но не потому, что я так много ощущаю, а потому что тело уже не выдерживает. Потому что очень тяжело держаться за сознание и язык, который с каждой секундой тяжелее, а кости всё мягче и мягче.       — Поговорим. — А может, всё-таки слёзы. Мои слёзы.       — Дурак ты, Ноа.       — Знаю. Поэтому я никуда не пошёл. — Доля правды есть. Только дураки не думают о себе и сдаются. Но меня всё устраивает. Пусть меня не было там, я был рядом. Рядом с Роуэном всё это время. — Потом посмотрим твой фильм вместе?       — Посмотрим.       — Класс… — Слёз так много на лице, что они не кажутся настоящими. Что это тоже волшебство и магия. Что это такой вот сюжетный ход, который я должен пережить. — Жду приглашения.       — Для тебя нарисую.       — Ты же не умеешь…       — Но карандаш держать в руке умею.       Я едва могу засмеяться, но смеюсь. И это впервые так больно. Впервые примешивает кровь и ошмётки внутренних органов.       — Спасибо.       — Тогда… до завтра?       — Да. До завтра. Хорошо тебе провести время.       — И тебе.       Я держу трубку до тех пор, пока в ней не появляются гудки. А потом уже дела нет, что с ней будет: останется ли висеть, как долго будет раскачиваться, кто возьмёт её следующим. Рана на руке взбухла, загноилась, вокруг неё уже не кожа, а сгнившая ткань, которая слезает с меня клочьями. За стеклом будки продолжается молчаливое шествие, а я хочу сосчитать, сколько же раз мне пришлось сегодня соврать Роуэну.       Лампы надо мной это уже предсказали — сколько — бесконечно много.       Но я бы ещё много чего сказал, если бы не было так тяжело. Только обидно, что тяжелее всё равно было уходить из актёрства, из-за того, чтобы потерял себя и своё дело, которое так любил.       Я так старался, что перегнул. Столько сил вложил, что остался без них. Что не осталось на жизнь. Не осталось ничего для себя, и только Роуэн продолжал верить, что что-то будет. Что у меня есть всё необходимое, чтобы люди обо мне узнали. Но узнал только он. То, что преподаватели считали недостаточным и сырым, Роуэн называл индивидуальным и свежим. Только он так видел. Только ему казалось, что я лучше всех. И я так стремился это доказать другим, что потерял себя.       Я кусаю губу, а она легко остаётся в зубах, но я не чувствую её вкуса. Она куском выпадает изо рта, а меня что-то тянет наверх. Посмотреть туда, где перед будкой стоит живой мертвец и шепчет, что я стану таким же как он.       Стану. Уже почти стал. Только бы Роуэн убежал. Он сможет. Он сильно хочет жить. А мне немного не повезло. Как и раньше.       Немного обидно. Немного грустно. Немного жалко.       У стоящего передо мной мертвеца нет ни глаз, ни светлой кожи, есть только оголённая плоть.       Таких в актёры не берут.       — Блин… — шепчу я, а перед глазами растворяется.       Надо было признаваться раньше. Надо было поговорить раньше. Надо было… но теперь не получится. Даже получить приглашение. Даже прочитать сообщение. Даже услышать его голос.       Прости, Роуэн. Прости, что так сказал. Что оставил тебя с этими чувствами и переживаниями. Прости. И я рад — очень рад, что ты был со мной и верил даже тогда, когда никто бы не взялся.       Лампы мне ещё мигают, а потом затихают. Ни солнца, ни света, ни даже ночи, только похоронный марш мертвецов между кирпичными домами.