𝓘𝓭𝓮𝓪𝓵

Интерьер поражал своим размахом. Высокий потолок был украшен золотой лепниной, а с него свисали тяжелые хрустальные люстры. В них горели сотни свечей, и их свет, дробясь в подвесках, заливал всё вокруг золотом. Стены были закрыты огромными зеркалами в массивных рамах. В них отражались бесконечные огни и танцующие пары, отчего казалось, что залу нет конца. Паркет был натерт так сильно, что в нем, как в темной воде, зеркально отражались подолы платьев. Вдоль стен стояли кадки с экзотическими цветами, аромат которых смешивался с запахом растопленного воска. Но больше всего поражало количество людей. Казалось, сюда съехался весь высший свет Англии. Зал был забит до отказа — в нем буквально негде было упасть яблоку. Это был бурлящий океан: мужчины в строгих черных фраках и белоснежных манишках создавали строгий фон для дам, которые порхали в пышных платьях из шелка и атласа всех цветов — от нежной лаванды до яркого изумруда. Из-за огромной толпы в помещении стало душно. Воздух был тяжелым и жарким, сотни вееров беспрестанно мелькали в руках женщин, создавая едва заметный ветерок. Гомон стоял невообразимый: смех, звон хрустальных бокалов и шум тысячи голосов сливались в единый гул, который почти заглушал оркестр на хорах. Лакеи в напудренных париках проявляли чудеса ловкости, протискиваясь с подносами сквозь плотную массу гостей. В этом тесном блестящем хаосе люди сталкивались плечами, теснились в дверях и ежесекундно обменивались короткими поклонами, утопая в бесконечном море шелка, бриллиантов и дорогих духов. Духота внутри стала совершенно невыносимой, превратившись в плотное марево из запахов пудры, воска и тяжелых духов. Чувствуя, что еще минута в этом золоченом капкане — и у меня закружится голова, я решительно направился к выходу. Стоило мне миновать массивные створки дверей и оказаться на террасе, как ночной воздух, прохладный и чистый, ударил в лицо, словно глоток ключевой воды. Я спустился по ступеням в сад, стараясь уйти как можно дальше от шума оркестра, который теперь доносился лишь глухим эхом. Прогуливаясь по аккуратно подстриженным аллеям, я остановился и окинул взглядом всё поместье. Усадьба в лунном свете выглядела величественно: безупречные пропорции, белизна колонн, мягкий свет, льющийся из высоких окон. Со стороны всё это казалось воплощением идеала, пределом мечтаний любого джентльмена. Но я, скользя взором по фасаду, лишь криво усмехнулся. Мое собственное имение было неоспоримо лучше — и в плане архитектурного изящества, и в том, что касалось внутреннего благородства отделки. Я никогда не считал себя человеком, склонным к пустому бахвальству или дешевому самолюбованию, но лгать самому себе было бы еще глупее. Глядя на это торжество роскоши, я невольно начал подмечать изъяны, которые скрывались за внешним лоском. И главным, самым вопиющим минусом, безусловно, была эта безвкусная толпа. Каким непроходимым идиотом нужно быть, чтобы созвать в поместье, пусть и обширное, такое количество людей, на которое оно физически не рассчитано? Хозяин явно стремился к статусу, но в итоге организовал не светский раут, а человеческий муравейник. Я не понимал этого стремления к массовости раньше и, боюсь, не пойму никогда, сколько бы подобных пиров мне ни довелось посетить. Для меня это зрелище не было в новинку, но каждый раз оно вызывало у меня лишь смесь брезгливости и недоумения. Тропинка вывела меня к мраморному фонтану, чьи струи серебрились под луной. Я надеялся найти здесь уединение, но, к моему глубокому разочарованию, площадка уже была занята. Компания дам, видимо, тоже решивших спастись от удушья залов, плотным кольцом обступила чашу фонтана. Заметив меня, они всполошились, точно стайка пестрых тропических птиц. Прежде чем я успел вежливо откланяться и уйти, они облепили меня со всех сторон. Шуршание их вееров и многоголосый щебет заполнили тишину сада. Их вопросы посыпались на меня градом, лишая всякой возможности для тактичного отступления. — Ах, сударь, вы не находите, что сегодня здесь удивительно жарко? — щебетала одна, заглядывая мне в глаза. — Скажите, — перебивала другая, едва не касаясь моего плеча своим кружевным рукавом, — вы ведь из тех самых мест? Мы слышали о вашем поместье... Вы женаты? У вас, верно, уже есть дети? Я замер, едва сдерживая гримасу изумления. Дети? Мне едва исполнился двадцать один год. В этом возрасте мир кажется бесконечным полем для возможностей, а не комнатой, заставленной детскими колыбелями. Глядя на эти разрумянившиеся от духоты лица и слушая их нелепые расспросы, я мог лишь в очередной раз поразиться тому, как быстро светское общество стремится загнать человека в рамки привычных схем. Девушки, помилуйте, какие дети в двадцать один год? Вынужденный контакт с этими очаровательными, но невыносимо праздными созданиями затянулся еще на добрых полчаса. Я стоял у фонтана, слушая бесконечный плеск воды и столь же бесконечный щебет о завидных женихах и последних сплетнях, исправно кивая и напуская на себя вид вежливого участия. Мое терпение уже было готово истощиться, когда из густых теней аллеи бесшумной походкой, точно тень, вынырнула знакомая фигура моего лакея. Его лицо, как всегда, хранило печать безупречной профессиональной беспристрастности. Он приблизился, склонился в едва заметном поклоне и негромко произнес, что, по его скромному мнению, нам пора бы и честь знать — карета готова, а ночной воздух становится слишком сырым для долгого пребывания в саду. В душе я был с ним согласен более чем полностью; пребывание на этом помпезном и до боли скучном мероприятии стало для меня настоящим испытанием. Оркестр, жара, толпа — всё это выпило из меня силы, и я мечтал лишь о тишине своего кабинета. Однако, прежде чем я успел сделать шаг к усадьбе, лакей добавил, понизив голос, что мне просили передать некое письмо. — От кого оно? — поинтересовался я, почувствовав легкий укол любопытства, который тут же развеял остатки сонливости. Мой верный слуга лишь хранил многозначительное молчание, не проронив ни слова в ответ. Он молча протянул мне продолговатый конверт, лишь добавив, что человек, вручивший его, настоял на том, чтобы я вскрыл его немедленно, прямо здесь, на месте. Компания дам, столь плотно облепившая меня ранее, мгновенно утратила ко мне всякий интерес, стоило мне лишь на мгновение переключить всё свое внимание с их напудренных персон на лакея и таинственное послание. Почувствовав, что сценарий «светского флирта» сменился чем-то деловым или конфиденциальным, они вспорхнули, точно испуганные перепелки, и, обмениваясь разочарованным шепотом, скрылись в направлении освещенной террасы. Я остался один под холодным светом луны. Я осторожно повертел письмо в руках. К моему немалому удивлению, конверт не был запечатан сургучом. «Странно, — пронеслось в голове, — весьма странно». В нашем кругу даже самая незначительная записка обычно скреплялась гербовой печатью или хотя бы каплей воска для пущей важности и красоты, не говоря уже о защите от любопытных глаз. Отсутствие печати казалось либо признаком вопиющей спешки, либо намеренным пренебрежением к формальностям. Раскрыв конверт, я извлек лист плотной бумаги. Мои пальцы слегка коснулись шероховатой поверхности, и, сощурившись в неверном свете садовых фонарей, я принялся пристально вчитываться в строки (теперь я точно понял, что письмо было написано в спешке), стараясь не упустить ни единой детали этого внезапного послания.

***

Тихо блещет водопад

Вы стоите рядом,

Машете вы невпопад,

Хвастая нарядом.

Вокруг вас народу-масса

Вы рукоплескаете;

Но ведь сами знаете:

Всё то - биомасса.

Больше нету моих сил,

Скажете, что хам;

Я сегодня больше мил,

Больше этих дам!

Опрятен я и столь хорош,

Я - ваш всецело, без следа;

Пусть дам не бьет вниманья дрожь,

Смотрите только на меня.

Ведь разве с ними спите вы?

Холите, лелеяте?

Кости с ними перемыть

Вы еще успеете.

А вот я объят тоской,

Это место, хлам людской:

Все равно передо мной,

Ведь все это - сор и гной.

И лишь вас я выделяю,

Всех других я обделяя;

Все внимание уделяю,

Этим вас не удивляя.

Вы блестаете так ярко,

Ярче всех на этой "пьянке":

Будто пламенем в тиши,

Будто камень,mon cheri.

Всех вы ярче в этом мире,

Не сыграть это на лире,

И не высказать словами;

Лишь коснувшись вас губами,

Я смогу вам показать:

Вы алмаз, я вам подстать.

Je t’aime, que dire de plus ?

Et je l’ai dit plus d’une fois.

Dans mon cœur, tu es la lumière,

Sans toi, tout perd sa couleur.

Знаю, что язык любви

Твоим ушам мелодьи краше;

Я скажу - ты здесь любим,

Ты нужен сейчас мне, не им.

***