Malachit Herz

Тарталья был довольно искусным мастером. Пусть был и молод, руки его волшебные, творили такие произведения, что даже прочие резчики по камню в деревне только с завистью вздыхали. Только вот, Аякс все искал и искал совершенства. Что ни работа — все ему не нравится. Каждую пылинку и скол неровный замечал, сглаживал камень, и даже так доволен не был. Учителя только вздыхали — научить молодого было больше нечему, итак лучше всех изделия резал. Заказов — хоть отбавляй. Над одним таким он и корпел уже, казалось, целую вечность. Барину из соседнего уезда захотелось чашу, и не просто чашу, а от лучшего мастера. И срок давал сколько потребуется, и денег на камень, лишь бы только нашелся умелец, что воплотит желаемое. Так мастера Тарталье заказ и передали. Долго Аякс с ним мучился, много дней истратил. Камня перевел немерено. И все никак не получалось у него форму цветка передать. Уже и с вьюнка полевого пытался срисовать, и с калистегии заборной, даже горечавок. Нашел он дурман — и с него не получилось. Хотя вырисовывал все точно по эскизу и чертежу, не было в камне души. Попросил породу с соседнего рудника, но и в нем не оказалось той нежности, что излучал цветок. В деревне ходили и нахваливали, какая чудесная работа, искусно выполненная резьба, мол, как настоящий. И стоить должна будто бы в разы больше, чем барин предлагал. Только вот Тарталье не нравилась та чаша. Ушел он в лес надолго в поисках цветка — того, что сможет эскизом послужить. Чтоб камень как этот цветок стал. Только вот, заплутал он — тропинки под ногами путались, вокруг не то что цветов нет, все попрятались куда-то, даже камешка красивого или листика витиеватого он не замечал. В лесу, может, и хорошо было, птички поют-радуются, только от земли аж пар идет, воздухом легким продуваемым. Устал Тарталья, присел на камень. Будто бы недалеко от рудника он находится, только выход на полянки найти никак не может. Прилег он на камень и уснул, разморенный теплым днем. Снилась ему поляна, сплошь усеянная цветами из камней, не только малахитовых. Были там, будто бы, даже прочие — из яшмы, роговика, из крошки алмазной, и будто бы даже из стекла и меди. И вся поляна сверкала, переливаясь светом, но цветы — покачивались на ветру. И были тонкие, практически что нежные. Прямо такими, как Тарталья хотел бы чашу видеть. Проснулся он, пожалуй, почти что вечером, закат вдали уже начал разгораться костром пожирающего неба. Прямо перед ним, на камне — сидела не то девчонка, не то парнишка, со спины не разглядеть. Волосы не как у местных, а ссиза-черные, и ленты головного убора прилипли ровно к спине. На концах ленты не то красные, не то зеленые, переливаются на свету и звенят, будто бы из меди сотканы. Парень дивится на ленты, разглядывая со спины незнакомца. Роста небольшого, но с виду ладный. Одежда на нем, будто бы в чешуйчатом узоре изумрудов — все также на солнце поблескивает. Тарталья хотел уж было заговорить, спросить дорогу обратно, остановила его только мысль внезапная. Мол, это ведь сам Хозяин, по узорам змеиным на рукавах приметил. Отвлекло его блеском. И правда, наряд узнавался из тысячи — будто бы россыпью камней ушит по шелковой ткани, малахитовым узором завивается. Не ткань, а камень, да только мягкий, хоть рукой погладить можно. «Плохо это, — подумал Тарталья, — надо убираться бы прочь, пока не заметили». С Хозяином он дел не имел, но по слухам, точно знал — любит он над людьми мудровать. Может, из-за него Аякс свою полянку и не нашел. Только он встать хотел, как обернулись на него. Глаза — два сапфира граненных, уставились прямо в душу. Весело глядит на него, ухмыляется, зубы скалит. — Что же ты, Аякс, развалился? Не за делом ли ты пришел сюда? Подойди поближе, поговорим маленько. Подходить не хотелось, но надо. Все таки, сам Хозяин перед ним. — Некогда мне болтать. Без того проспал, солнце заходит, мне траву еще сыскать надо. — Повезет тебе с травушкой. Подойди, говорю, дело есть. Делать нечего — подошел. Пошел за ним, а тот только рукой маячит, рукавами размахивая. Мол, ступай следом, да только обходи. Тарталья и обошел — оказавшись в клубке ящериц под ногами. И каждая — разная. Сияют, как и Хозяин их, глазами-изумрудами поблескивают. Наряды их, то зелены, то синевы полны, одни — словно стекло, другие — будто бы слюда. И каждая с особенным узором плетется. Парнишка смеется. — Не наступи на мое войско, Аякс. Ты вон какой рослый, а они у меня маленькие. И сам рукой махнул, ящерки тут и разбежались, раступив дорогу. Только он шаг сделал, тот тут же назад махнул, и снова гады столпились у его ног. — Некуда тебе ступить, раздавишь хоть одну — пожалеешь тут же. Посмотрел Аякс под ноги, а ящериц, кажется, все только больше стало, покрыли ковров узорчатым всю землю вокруг. Моргнул, и обернулись ящерки рудой медной. Сортов разных, сияющих. — Ну, признал меня, Аякс — спрашивает малахитник, а сам смеется. — Не пугайся, не сделаю тебе плохого. Тарталье аж худо стало, что над ним так издеваются. — Не боюсь я. — Ну и славно, а то смотрю на тебя, чуть ли не трясешься. Ты, знаю я, за делом пришел. Чего хотел? — Работа не спорится. Была в том не то чтобы доля истины, а целая правда. Вспомнил Тарталья ту чашу, что никак не выходила у него. — И что же ты, помощи хочешь? — Не могу я больше. Все уже испробовал, ничего не выходит. Может, покажешь мне каменные цветы, что на поляне высадил? — Показать-то, — говорит ему Хозяин, — покажу. Только не пожалей после. — Не выпустишь с горы? — Почему же не выпущу? Дорога открыта, если путь найдешь. Да только назад вернешься. — Покажи, сделай милость. Иначе весь камень горы переведу, а чашу так и не сделаю. Вздохнул Хозяин. Предупредить пытался, да только юнец не слушал — увлечен он слишком был делом своим. — Уговор таков тогда. По имени меня зови — и покажу я тебе хоть поляну, хоть целое поле цветов. — Назови свое имя тогда. — Сказитель зовут меня. «Сказитель», — подумал Тарталья. И только подумал, внутри горы они тут же и оказались. — Может, попытаешься все же сам вырезать? Не даров тебя лучшим в деревне считают, не только по камню. Последний раз прошу. Аяксу отступать было некуда — дома ждала лишь незаконченная чаша, которую даже его руки чудесные осилить не могли. Мог бы он только хоть один цветок сорвать, да с него срисовать — все бы отдал за это. — Да знаю я. Веди к поляне. — Тогда, — махнул мимо него рукавом Сказитель, — пошли в мой сад. Сказал и поднялся. Зашумела и затряслась земля, расступились стены. Аякс обернулся — и нет вокруг преград никаких. Деревья стоят, подпирая кронами свод пещеры. Некоторые белые, покрытые нитью мраморного узора, а некоторые — из змеевика. И дышали, покачиваясь будто бы от ветра. Под ногами трава, тоже каменная. И пусть лучи солнца в пещеру не проникали, все вокруг блестело, будто бы от них самих свет и идет. Проводил Сказитель Аякса к большой полянке. Земля тут, будто бы глина, а на ней — россыпь цветов, как во сне. — Ну, посмотрел? — спрашивает его Хозяин. — Не найду я такого камня, дабы повторить хоть толику их красоты. — Согласился бы попробовать, дал бы я тебе хоть тысячу пудов камней. А теперь, по памяти рисуй. Тарталья наклонился, хотел цветок сорвать. Только Сказитель рукавом махнул, опять загремело все вокруг, и оказались они на том же камне, где уснул он. И солнце сожрала луна. — Отпускаю тебя. Захочешь вернуться — по имени зови. Отправился Тарталья в деревню назад. Три дня и три ночи, без устали и сна резал он камень — да только не получалась та тонкость листьев. Приходили к нему мастера, дивились виду изделия — и ахали, смотря на него. Говорят, отдохнул бы ты хоть чуток, душа уже каменная стала. Да только не хотел он отдыха. Лишь оставшись одному, взглянул он в последний раз на работу свою — и рубанул по нему. Раскрошился малахит, опадая на полы. Не было в нем того изящества, что Аякс хотел видеть. Не походил он ни капли на ту поляну цветов, что дышала и сияла собственным светом. Остались и другие чаши, не менее прекрасные — но к ним Тарталья даже не прикоснулся. Запер мастерскую, и двинулся назад — к лесу. Тропинка под ногами петляла, и ящерки провожали его взглядом своих глазок-изумрудов. Моргали, переливаясь под светом луны. — Сказитель. Обернулся он, увидел юношу снова перед собой. Ленты переливались то красным, то зеленым, звоном нарушая ночную тишину. — Вернулся все-таки. — Прости меня, дурака. Позволь еще раз взглянуть на те цветы. Повел его Сказитель за собой. Только рукавом махнул — закрылась гора. И не было дороги назад.