Заживая раной.

Ветер на крыше школы был всегда. Он гулял по гравию, раскачивал ржавые антенны и свистел в ушах. Джейн Хоппер любила этот ветер. Он уносил с собой всё: запах старой краски из коридоров, гул голосов снизу, тяжесть, что давила на плечи с каждым утром. Здесь, на высоте, под низким серым небом Индианы, она могла дышать. Просто сидеть на холодном парапете, свесив ноги в пустоту, и чувствовать, как воздух наполняет лёгкие, чистый и безразличный. Но сегодня ветер принёс с собой не свободу, а запах духов «Chewed» и сигаретную гарь. И не унёс, а загнал в угол, подальше от лестничной клетки, к самому краю, где бетонная стена преграждала путь. Сначала было слово. Острое, как лезвие. Потом ещё одно. Фраза. Смех. Коллективный, пронзительный, он впивался в кожу мурашками. Джейн попыталась встать, отойти, но её толкнули в спину. Лёгкий, почти небрежный толчок от Анжелы. И всё завертелось. Руки, множество рук, схватили её за куртку, за волосы. Дыхание спёрло. Её оттащили от края, в центр плоской крыши. Гравий впивался в колени через тонкую ткань джинсов. — Думала, спрячешься? — голос Анжелы был сладким, как прокисший сироп. — Тут твоя норка, социопаточка? Джейн не ответила. Она смотрела в бетон под своими руками, на крошки камней и пыль. Это была её тактика. Переждать. Стать невидимой, маленькой, неинтересной. Но сегодня это не работало. Чья-то нога в модном кроссовке резко ткнула её в бок. Боль, тупая и горячая, разлилась по рёбрам. — Говори, когда с тобой разговаривают! — это уже был кто-то другой, мальчик из компании, Майк, кажется. Его пальцы впились ей в подбородок, грубо задирая голову. Их было пятеро. Кольцо из улыбок, сверкающих брекетами, и глаз, полющих холодным, праздным любопытством. Джейн пыталась вырваться, её руки скрутили за спину. И тогда пришла настоящая боль. Удар. Не кулаком, а открытой ладонью по уху. Звон, оглушительный и пронзительный, заполнил череп. Мир накренился. Потом её толкнули. Сильно. Она полетела вперёд, и её лоб со всего размаху ударился о бетонный выступ у вентиляционной шахты. Тьма. Искры. Тошнота, подкатившая к горлу. Кровь, тёплая и солёная, потекла из разбитой губы, заливая подбородок. Она застонала, попыталась отползти, но её снова поймали, перевернули на спину. Над ней нависли силуэты, заслонившие тусклое небо. — Ой, испачкалась, — сфоткаем для памяти? Вспышка камеры ослепила. Смех. Её голову снова прижали к бетону. Шершавая, холодная поверхность впивалась в затылок. Кто-то сел ей на грудь, выжимая воздух. Она захрипела, пытаясь вдохнуть. Сквозь пелену в глазах она увидела тлеющий кончик сигареты. — Держи её. Её запястье с силой выкрутили, прижали к гравию. Она закричала. Голос сорвался, хриплый и чужой. Это был не её голос. Это был крик затравленного зверя. — Помогите! Кто-нибудь! — вырвалось у неё. Но ветер только усилился, унося её крики в свисте над крышами Хоукинса. Никто не придёт. Она знала. Она всегда знала. Крыша была её убежищем, а теперь стала клеткой. Ирония была горькой, как кровь на губах. Тлеющий оранжевый круг приблизился к её коже. Она зажмурилась. Боль была острой, обжигающей, пахнущей жжёной плотью и хлопком. Она вздрогнула всем телом, снова закричала. Потом — второй ожог. Рядом с первым. Анжела делала это медленно, с расстановкой, задерживая тлеющий конец на секунду-другую дольше, чем нужно. — Перестань плакать, это же всего лишь сигарета, — прозвучал голос, полный фальшивого сочувствия. — Тебе же нравится быть особенной? Вот и метки особенные. Больше ударов не было. Только пинок в бедро для порядка. — Ладно, с неё хватит. Воняет уже, — сказала Анжела, и голос её отдалился. Шаги по гравию затихли. Хлопнула дверь на лестницу. Тишина, нарушаемая только воем ветра и её собственным прерывистым, всхлипывающим дыханием. Джейн лежала, не двигаясь. Казалось, её тело распалось на части: пульсирующая рана на лбу, жгучая боль на запястьях, ноющая — в боку. Она медленно, словно разбитая кукла, перекатилась на бок, подтянула колени к груди. Потом, упираясь трясущимися руками в холодный бетон, она села. Мир плыл. Она прикоснулась пальцами к губе — они дрожали, как в лихорадке. Кончики пальцев стали красными, липкими. Она подползла к краю крыши, к своему месту. С трудом закинула ногу на парапет, потом вторую. Сидеть так было опасно, но сейчас ей было всё равно. Высота манила пустотой, которая казалась тише и добрее, чем мир внизу. Почему? Вопрос, тяжёлый, как камень, упал в тишину её сознания. Он отскакивал от стен черепа, не находя ответа. Почему она? Она не делала им ничего. Она просто была. Слишком тихой. Слишком странной. Слишком одинокой. Или недостаточно одинокой? Может, её тишина была для них вызовом? Может, её нежелание плакать и унижаться на публику, как это делали другие, злило их? Она терпела. Терпела годами. Сначала насмешки, потом толчки в коридоре, потом краденые учебники, теперь… это. Куда дальше? Куда может зайти эта жестокость, если ей не поставят предел? Мысль о пределе была такой же чуждой, как мысль о полёте. Кто её поставит? Учителя, которые делали вид, что не замечают? Отец, вечно занятый и раздражённый? Она была одна. Всегда одна. В кармане её куртки завибрировал телефон. Она вздрогнула, чуть не потеряв равновесие. Сердце, казавшееся мёртвым комком, судорожно забилось. Она вытащила телефон. На экране, в трещине от недавнего удара, горело имя: «Макс❤️». «Привет, солнце. Где ты? Все уже разъехались. Жду у флагштока». Слезы, которых не было даже во время боли, навернулись на глаза, застилая треснувший экран. Она быстро, неуклюже, стирая кровь с пальца штаниной, стала набирать ответ: «На крыше. Всё хорошо». Отправила. Почти сразу три точки, означающие набор. «На крыше? Опять? Джейн, с тобой всё в порядке?» Она закрыла глаза. Каждая буква этой заботы обжигала сильнее сигареты. Она не могла. Не могла нагружать её этим. Макс уже столько раз её вытаскивала, столько раз зашивала её молчание своими шутками и дерзостью. Быть для Макс обузой, вечной проблемой — это было невыносимо. «Да. Просто думала. Спускаюсь уже». «Жду. Не тормози❤️». Джейн вдохнула полной грудью, и резкая боль в боку заставила её скривиться. Но что-то изменилось. Мысли о крае, о пустоте отступили, заслонённые простыми словами: «Жду. Не тормози». Она медленно, очень медленно сползла с парапета. Ноги подкашивались, голова кружилась, но она встала. Взяла рюкзак, валявшийся в стороне. Кажется, боль чуть притупилась. Наверное, от мыслей о Макс. Или это просто шок. Она спускалась по лестнице, держась за холодные перила, каждый шаг отдавался гулом в висках. Рана на губе пульсировала в такт сердцебиению. Она вышла через чёрный ход, на пустую площадку у спортзала. И увидела её. Макс Мэйфилд стояла у флагштока, прислонившись к нему спиной. Она была вся в свете угасающего дня: рыжие волосы, как вспышка, яркая красная куртка, потертые джинсы. Она смотрела в телефон, и даже на этом расстоянии Джейн видела лёгкую улыбку на её лице. И тут Джейн вспомнила. Вспомнила своё лицо. Разбитую губу. Синяк, который, наверное, уже расцвёл на лбу. Растёкшуюся тушь (когда она успела заплакать?). Слишком поздно. Макс подняла голову. Улыбка исчезла мгновенно, словно её сдуло тем самым ледяным ветром с крыши. Её глаза, обычно озорные и насмешливые, расширились. Потом сузились до щелочек. Она оттолкнулась от флагштока и побежала. Джейн замерла, как кролик перед фарами. — Боже правый, Джейн! Что случилось?! — Макс подлетела к ней, её руки взлетели, чтобы обнять, но замерли в воздухе, боясь причинить боль. Она сканировала её лицо, её сгорбленную позу, её руки, инстинктивно прикрывавшие живот. — Кто это сделал? Опять? Опять они? Её голос был тихим, но в нём звенела сталь. Джейн никогда не слышала, чтобы Макс говорила так тихо и так страшно. — Всё… всё нормально, Макс. Я просто упала, — прошептала Джейн, глядя в асфальт. — Упала. — Макс повторила это слово, как неприличную шутку. — Ты упала. На сигарету несколько раз. И на чей-то кулак. И тебя пнули ногой, когда ты лежала. Такой страшный скользкий пол на крыше, да? — Макс, пожалуйста… — НЕТ! — голос Макс сорвался, он прозвучал громко, резко, эхом отозвавшись от стен школы. — Нет, Джейн! Хватит! Хватит врать мне! Хватит это терпеть! Почему ты мне не сказала? Почему ты всегда молчишь? Почему я должна узнавать об этом, только когда вижу тебя в синяках и в крови?! Она кричала. Её лицо покраснело, рыжие пряди прилипли ко лбу. В её зеленых глазах стояли слёзы — слёзы ярости и беспомощности. Джейн смотрела на неё, и её собственное молчание, её ложь, внезапно показались самым большим предательством. — Я… я не хотела тебя беспокоить, — выдавила из себя Джейн, и её голос сломался. Слёзы, наконец, хлынули потоком, горячими, солёными, смешиваясь с кровью на губах. — Ты и так… ты всегда за меня… — Я твоя девушка! — крикнула Макс, хватая её за плечи, но тут же ослабила хватку, увидев, как Джейн вздрогнула. — Я здесь для этого, чёрт возьми! Чтобы беспокоиться! Чтобы защищать тебя! А ты… ты отгораживаешься от меня этой своей… этой тишиной! Она отвернулась, проводя руками по лицу, смазывая собственные навернувшиеся слёзы. Плечи её вздрагивали. Потом она резко обернулась. Ярость в её глазах сменилась чем-то ледяным и решительным. — Анжела, — просто сказала она. Это было не имя. Это был приговор. — Макс, нет! — Джейн бросилась за ней, но ноги ещё не слушались как следует. — Макс, подожди! Не надо! Пожалуйста! Но Макс уже бежала. Не к выходу со школьного двора, а обратно, к главным дверям школы. Её красная куртка мелькнула в темнеющем проёме и исчезла. Ужас, холодный и тошный, затопил Джейн. Сильнее, чем боль. Сильнее, чем унижение. Она побежала за ней, спотыкаясь, хватая ртом воздух. Её бок кололо, голова раскалывалась, но она бежала. — Макс! Остановись! Вернись! Она ворвалась в школу. Гулкие, пустые коридоры были освещены лишь аварийными лампами. И тут она услышала голоса. Оттуда, из-за поворота, у шкафчиков. И смех. Знакомый, высокий, ядовитый смех Анжелы. Джейн заторопилась, обогнула угол. Анжела стояла, прислонившись к своему шкафчику, что-то рассказывая своим прихвостням. У неё в руках была та самая сигарета. Увидев Макс, она замерла, на её лице появилась ухмылка. — О, смотрите-ка, кто к нам пожаловал. Рыжая бе… Она не договорила. Макс не кричала, не произносила гневных речей. Она просто с разбегу, вся в порыве яростной, неконтролируемой силы, врезалась в Анжелу. Руки Макс впились в полки её шкафчика по бокам от головы Анжелы, а сама Макс всей своей небольшой, но собранной как пружина фигурой впечатала её в металл. Раздался оглушительный грохот, эхом прокатившийся по пустому коридору. — Ты… — прошипела Макс, уткнувшись лицом в лицо ошеломлённой Анжелы, — тронешь её ещё раз одним пальцем, я тебя сама сброшу с той крыши. Поняла? Компаньоны Анжелы остолбенели на секунду. Потом Майк, тот самый, что держал её на крыше, шагнул вперёд. — Эй, психованная, отлипни от неё! Он потянулся, чтобы оттащить Макс. Она, не отпуская Анд желу, резко оттолкнулась ногой от шкафчика и ударила его локтем в живот. Он охнул, отступив. Но другой парень, более крупный, уже схватил Макс за капюшон куртки и рывком оттащил от Анжелы. Макс отлетела, споткнулась, но не упала. Анжела, отдышавшись, с искажённым от злобы лицом кинулась на неё. — Сука! Они сцепились. Это был не красивый поединок, а отчаянная, грязная драка. Толчки, царапанье, рывки за волосы. Макс вырвалась и всадила кулак Анжеле прямо в губы. Тот самый хруст, знакомый Джейн по собственному опыту. Анжела взвыла. Майк снова бросился в бой, пытаясь схватить Макс сзади. Макс резко откинула голову назад, и её затылок с силой встретился с его носом. Раздался неприятный хруст, Майк завыл, отпустив её, и отступил, зажимая окровавленное лицо. Но в этот момент кто-то из девушек, подружка Анджелы, изловчилась и ударила Макс сбоку, кулаком, в который был вдет массивный перстень. Удар пришёлся по переносице. Джейн издала крик, который сама не услышала. У Макс пошла носом кровь. Алая, тёплая, она залила её губы и подбородок. Она отшатнулась, на миг ослеплённая болью. Анжела, увидев это, занесла руку для нового удара. И тут Джейн нашла в себе силы. — ХВАТИТ! Она бросилась вперёд, проскочила между ошеломлёнными наблюдателями и вцепилась в Макс. Не в Анджелу, не в её подружку. В Макс. Она обхватила её сзади, схватила за локти, прижалась всем телом к её спине, пытаясь сковать движения, удержать эту бушующую, яростную стихию. — Макс, остановись! Пожалуйста! Остановись! — она кричала ей прямо в ухо, её голос был полон слёз и мольбы. — Прошу тебя! Ради меня! Остановись! Макс рванулась, пытаясь высвободиться. Её дыхание было хриплым, тело напряжённым, как тетива. — Пусти! Я её… — НЕТ! — Джейн закричала так отчаянно, что даже Макс на мгновение замерла. — Нет больше! Я не хочу, чтобы ты из-за меня… чтобы тебе стало хуже! Я люблю тебя! Слышишь? Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ! Ты самая лучшая, самая смелая, самая добрая! И я не позволю тебе погубить себя из-за них! Пожалуйста, Макс… умоляю… успокойся… Она прижалась щекой к её спине, к взмокшей от пота и крови ткани куртки. Её слова, её признание, её мольба, казалось, пробились сквозь пелену ярости. Дрожь в теле Макс начала стихать. Её кулаки, сжатые до побеления костяшек, медленно разжались. Плечи опустились. Она перевела взгляд с Анжелы, которая, вытирая кровь с губ, смотрела на них с ненавистью и странным, почти уважительным страхом, на Джейн. Точнее, она попыталась повернуть голову к ней. — Джейн… — её голос был сиплым, чужим. — Пойдём, — умоляюще прошептала Джейн, всё ещё не отпуская её. — Пойдём отсюда. Прошу. Макс кивнула. Один раз, коротко. Она позволила Джейн развернуть её и, не глядя больше на затихшую компанию, повела за собой. Они шли по коридору, Макс немного впереди, Джейн, держа её за рукав. Они свернули в первый же туалет, ближайший к выходу. Джейн толкнула дверь, втолкнула Макс внутрь и щёлкнула замком на засов. Тишина. Только капающая вода из неисправного крана и их тяжёлое, неровное дыхание. Туалет пах хлоркой и сыростью. Макс стояла, опустив голову, капли крови с её носа и подбородка падали на грязный кафель. Она не смотрела на Джейн. Джейн прислонилась к двери, не в силах сделать шаг. Её тело снова дрожало, но теперь от отлива адреналина. Она смотрела на спину своей девушки, на эту яркую, мятежную куртку, и сердце её разрывалось на части — от боли, от страха, от безумной, всепоглощающей любви. Макс вздохнула. Глубоко, с дрожью. Потом она резко повернулась. Её лицо было месивом из крови, начинающихся синяков и неподдельной, животной ярости. Но в глазах, в этих зеленых, бездонных глазах, уже плескалось что-то иное. Боль. Испуг. За неё. Она сделала два шага, закрыв расстояние между ними. Её руки поднялись, не для удара, а чтобы вцепиться в дверь по бокам от головы Джейн, загоняя её в эту маленькую, зыбкую клетку из своих рук. Джейн замерла, глядя на её окровавленное лицо так близко. И Макс поцеловала её. Это не был нежный поцелуй. Это была будто та же драка, но губами. Поцелуй с кровью и яростью, с солью слёз и привкусом мести. Её губы, шершавые и окровавленные, прижались к губам Джейн с такой силой, что та вздрогнула от боли в своей собственной ране. Но за этой грубостью, за этой яростью, Джейн почувствовала нечто большее. Отчаяние. Страх её потерять. Огромную, неуклюжую, всё сметающую на своём пути любовь, которая не знала, как защитить иначе, кроме как крушить всё вокруг. И Джейн ответила. Сначала робко, потом всё увереннее. Она вложила в этот поцелуй всё своё «прости», всё своё «спасибо», всё своё «я здесь». Она обняла Макс за шею, осторожно, не касаясь ран, и притянула её ближе. Они стояли так, у двери заблокированного туалета, две избитые, плачущие девочки, и в этом поцелуе был наверное весь их мир. Поцелуй закончился так же внезапно, как и начался. Они отстранились, дыхание спутанное. Макс прислонилась лбом ко лбу Джейн, закрыв глаза. — Идиотка, — прошептала Джейн, и в её голосе не было упрёка, только нежность. — Сама идиотка, — хрипло ответила Макс, и уголки её рта дрогнули в подобии улыбки. Джейн осторожно отвела её от двери, к ряду раковин. Она сняла с плеч свой рюкзак, расстегнула его. Достала маленькую бутылочку с перекисью водорода и пачку бумажных салфеток, всегда лежавших у неё на случай, если Макс снова содрала коленку, катаясь на скейте. — Садись, — мягко сказала она, указывая на закрытую крышку одного из унитазов. Макс послушно села, запрокинув голову назад, к стене. Джейн намочила салфетку перекисью. Она встала перед Макс, между её раздвинутых коленей, и одной рукой осторожно взяла её за подбородок. — Будет щипать. — Я не ребёнок, — буркнула Макс, но глаза её снова были полны слёз — теперь уже от предвкушения боли. Джейн начала с носа. Аккуратно, слой за слоем, она стирала запекшуюся кровь. Перекись шипела, вспениваясь розовой пеной на ссадинах. Макс вздрагивала, но не отдергивалась. Потом Джейн перешла к рукам, разбитым от удара по брекетам Анжелы. Она работала молча, с сосредоточенной, почти хирургической точностью. Каждое прикосновение было нежным, почти благоговейным. Она вытирала чужую кровь с той, кто пролил её ради неё. В тишине туалета вдруг раздался резкий, металлический скрежет голоса из динамика. — Максин Мэйфилд и Джейн Хоппер. Немедленно пройдите в кабинет директора. Повторяю. Максин Мэйфилд и Джейн Хоппер — в кабинет директора. Голос умолк. Эхо раскатилось по пустым трубам. Макс фыркнула, и тут же скривилась от боли. — Ну вот. Поехали. Отчисление, встречай своих героев. Джейн отложила окровавленную салфетку. Она взяла чистую, сухую, и нежно, ладонью, промокнула неповреждённые участки её щёк. Потом наклонилась и поцеловала её, в лоб. Там, где не было ни крови, ни синяков. Там, где под кожей бились её неугомонные, бесстрашные мысли. — Если тебя отчислят, — тихо, но очень чётко сказала Джейн, глядя прямо в её зеленые глаза, — я отчислюсь сама. Макс смотрела на неё. На её разбитую губу, на синяк на лбу, на серьёзные, полные решимости глаза. И впервые за этот вечер настоящая, неискажённая болью или гневом улыбка тронула её губы. — Идиотка, — повторила она, но теперь в её голосе звучало что-то тёплое и беззащитное. — Сама идиотка, — подтвердила Джейн и протянула ей руку. — Пойдём. Вместе. Макс взяла её руку. Её пальцы переплелись с пальцами Джейн, сильными, несмотря на ожоги на запястье. Они вышли из туалета, плечом к плечу, оставив за дверью запах хлорки, крови и страха.