Midlife

      Дин достаточно честен с собой, чтобы признать: да, ворвался он слишком уж резко.       Он не винит джедая за то, что тот потянулся к световому мечу, но при таком раскладе у него не остаётся иного выбора, кроме как и самому схватиться за бластер — именно за бластер, потому что Тёмный клинок у него ещё недостаточно долго, чтобы инстинкты успели перестроиться и по новой въесться в память, — и уже готовиться к славному противостоянию…       Но тут Грогу внезапно отбирает у них оружие.       — Э-э, — тянет Дин, так и застыв с пустыми руками, в то время как джедай требовательно спрашивает:       — Как, карк подери, ты нас нашёл?       Теперь, когда первая вспышка адреналина от стремительного вторжения через дверь схлынула, Дин позволяет себе осмотреться. Его бластер и световой меч джедая вместе парят над кухонным столом, выдвинутым из стены и занимающим почти всё свободное пространство в помещении. Выглядит оно, если честно, как то, что снял бы он сам, окажись на планете по работе: может, и не слишком уютно, зато функционально. На плите в сковороде что-то шкварчит — судя по запаху, ун-дун с теми самыми зелёными яйцами, которые так любит Грогу, — и лишь сейчас Дин замечает: джедай в фартуке, и ещё — весь в пятнах соуса, и — сжимает в руке деревянную ложку.       Дин, не сжимающий в руке деревянной ложки, внезапно чувствует себя в невыгодном положении. Но хвататься за нож в такой момент кажется невежливым, поэтому он поднимает руки в знак капитуляции:       — Я отследил ребёнка.       Джедай бросает на него встревоженный взгляд.       — Ты вживил маячок своему ребёнку?       Теперь Дину неловко — потому что да, он действительно вживил маячок своему ребёнку.       — Возможно, — бурчит он оборонительно. — Его всё время похищали.       — Карк. — Джедай вздыхает. Ловит зависшее в воздухе оружие и возвращает Дину его бластер — рукояткой вперёд, очень вежливо. — Ну что ж. Полагаю, стоит поесть, прежде чем устраивать какую бы то ни было драку, за которой ты сюда пришёл.       — Я пришёл не драться, — говорит Дин, но звучит это неубедительно даже для его собственных ушей.       Джедай смеряет его выразительным взглядом — мол, «ага, конечно» — и возвращается к плите. Левитирует из шкафчика три деревянные миски, накладывает в них три порции ун-дуна и отправляет парить к столу, где на плетёной подставке уже устроился Грогу. Дин старается не принимать слишком близко к сердцу тот факт, что малыш так к нему и не потянулся — в конце концов, трудно удержать его внимание, когда в комнате есть еда, особенно зелёные яйца, — но всё равно ощущает лёгкий болезненный укол, усаживаясь на один из двух стульев за столом.       Грогу принимается уплетать стряпню, заглатывая лапшу так, словно боится, что та вот-то убежит. Джедай ест чуть более сдержанно, но не то чтобы намного: не успевает он толком прожевать один кусок, как уже запихивает в рот следующий, и оттого лишь спустя минуту замечает, что Дин к еде так и не притронулся.       Он дожёвывает, откладывает палочки.       — Знаешь, — говорит он, — я уже видел твоё лицо.       Сердце Дина пропускает удар. Он и вправду забыл — сам не понимая как.       Вспоминая тот момент, — тот постыдный момент, когда позволил слабой розовой нежности в груди перевесить годы верности клану, — он прежде всего думает о своём ребёнке. О крохотных пальчиках на своём лице. Об этих больших, влажных глазах — первых, что заглянули прямиком в его собственные за столько лет, сколько он себя помнил. О том, как хотел поцеловать покрытую мягким пушком макушку, но не осмелился. Не хотел показывать столько уязвимости.       Но джедай прав. Грогу был не единственным, кто видел лицо Дина в тот день.       Медленно — руки замирают в нерешительности, опустившись по бокам шлема, — Дин снимает его и кладёт на стол.       Ничего катастрофического не происходит. Кузнец не врывается с ноги в дверь и не объявляет его отступником. Это странно — ощущать на своём лице взгляд джедая, скользящий по коже словно прикосновение — но прикосновение не враждебное. Даже… приятное, в общем-то.       Спустя мгновение джедай вновь откладывает палочки, вытирает левую ладонь о рубашку и протягивает её через стол:       — Я Люк.       Дин тянется навстречу, отвечая на рукопожатие.       — Дин.       — Дин, — эхом вторит Люк таким тоном, словно имя ему уже знакомо, словно он просто подыгрывает. — Рад познакомиться.       Грогу ковыляет к ним, по пути опрокидывая кружку с водой, — Люк ловит её при помощи Силы и ставит на место — и опускает свою ладошку поверх их сцепленных рук.       — Бву, — произносит он серьёзно, и Дин чувствует, как отчего-то перехватывает горло.       — Я пришёл сюда не драться, — признаётся он. Его ладонь всё ещё в ладони Люка — похоже, ни один из них не хочет потревожить малого. Хватка у джедая крепкая, очень тёплая. — Просто хотел убедиться, что с Грогу всё в порядке.       — С ним всё хорошо, — мягко отвечает Люк.       Дин наклоняется через стол под неудобным углом и целует сына в макушку.       — Да, — хрипло произносит он. — Всё хорошо.              

***

             После ужина Дин снова надевает шлем — разгуливать с открытым лицом как-то не по себе, — но спустя несколько часов, на протяжении которых он слоняется по кухне, делая вид, будто ещё не вся посуда перемыта, а сам он вовсе не наблюдает исподтишка, как Люк с Грогу медитируют в углу комнаты, — когда Грогу принимается зевать так очаровательно, что зевок его растягивается на добрые пол-мордашки, Люк фыркает:       — Так, ладно, горошинка, — и вручает малыша Дину. — Располагайтесь в спальне.       — Я собирался… — начинает Дин и замолкает на полуслове, потому что на самом деле не знает, что именно он — собирался. Вероятнее всего, заночевать на своём корабле, пришвартованном в полумиле отсюда, в одном из тысячи космопортов этой луны, а назавтра снова проснуться с той же ноющей болью в шее, с которой просыпается каждое утро.       — Занимайте спальню, — повторяет Люк мягко, но настойчиво. — Я всё равно мало сплю. Честно.       Дин мог бы возразить. Пожалуй, именно этого требовала бы вежливость — повозражать подольше; в конце концов, это ведь комната Люка. Оплаченная его кредитами. Его нелепая треугольная рубашка висит за дверью, и кровать, в которую забирается Дин, пахнет им.       Но Дин никогда не был особо вежливым человеком.       И он соскучился по сыну.       — Спасибо, — говорит он.       Грогу долго не засыпает: ползает по Дину, лепечет «Блеблеблебле», шарит ручками по его лицу, наверняка рассказывая обо всём, чем они с джедаем занимались в его отсутствие. Дин не понимает ни слова, но всё равно ценит подобное рвение. Что-то внутри него тает, пока он лежит в темноте, ощущая под рукой маленькое тёплое тельце, наконец устроившееся и мирно сопящее.       В конце концов и он сам проваливается в сон — распластавшись на спине, так и не сняв большую часть брони, — и спит так спокойно, как не спал уже многие месяцы.       Утро будит его резким городским шумом за окном. Грогу рядом нет, и на мгновение Дина окатывает ледяной волной страха: неужели они ушли? Но затем сквозь закрытую дверь он различает голоса — Грогу и Люка, болтающих на кухне, — и тревога отступает.       Дин выбирается из постели, разжёвывает таблетку для чистки зубов, сплёвывает пену в освежитель и, взяв в руки шлем, замирает.       Пальцы слегка дрожат, когда он кладёт шлем обратно на кровать.       Стоит ему появиться в дверях, как Люк поворачивает голову.       — О, привет, — говорит он. — А мы тут как раз о тебе говорили.       Грогу с ног до головы измазан в блинном тесте. Воспользовавшись тем, что Люк отвлёкся, малец тут же тянет пальцы ко рту, но тот — то ли срабатывает джедайская чуйка, то ли он уже просто привык к повадкам Динова сына — не глядя перехватывает ладошку на полпути.       — Сплетничать невежливо, — сухо замечает Дин. Слышать собственный голос без глухих искажений шлема всё ещё непривычно; приходится перебороть желание опустить голову, спрятать лицо — на случай, если оно вдруг покраснело.       — Это не сплетни, это разведка, — поправляет Люк. — Правда, большая часть разведданных Грогу касается мёртвых, но уж чем богаты.       — Бву, — соглашается Грогу.       — Бву сто процентов, горошинка, — кивает Люк и левитирует его к столу, словно отправляя в тайм-аут. — Так, всё. Часть завтрака под названием «Грогу помогает» окончена. Иди поиграй с папой.       Что-то сложное происходит в груди у Дина, когда он слышит, что Люк называет его папой Грогу, но он старается об этом не думать. Он садится за стол рядом с сыном, слушает его бессвязный лепет; Люк время от времени вставляет переводы, переворачивая блины у плиты — получается у него из рук вон плохо, даже несмотря на явные попытки схитрить с помощью Силы, и в конце концов Дин не выдерживает — поднимается и сменяет его, оттеснив в сторону.       — Ладно, ладно, — Люк улыбается, усаживаясь на его место. — Без обид, правда. Где ты научился так ловко управляться с блинами?       — Работал в закусочной, — врёт Дин. — Поваром на раздаче.       — Не работал, — возражает Люк не моргнув глазом.       — Нет, не работал, — признаётся Дин. — Когда мандалорец надевает шлем… Есть вместе мы уже не можем, но можем готовить. Это была наша версия... — «семейных обедов», хочет сказать он, но потом вспоминает, каким холодным показалось ему возвращение к Пазу и Кузнецу, каким отстранённым, — и слова застревают в горле.       Теперь он знает, какой должна быть настоящая семья.       И то была не она.       — …этого, — заканчивает он спустя минуту. — Наша версия этого.       — Хм, — отзывается Люк. Грогу сидит у него на плече, дёргает за волосы, и Люк, даже не шевельнув рукой, левитирует его на подставку. — Знаешь, Грогу очень скучал по тебе.       Дин роняет блин.       Он поднимает его и уже собирается отправить в мусорку, но Люк издаёт протестующий звук:       — Правило пяти секунд!       Дин смотрит на него без тени улыбки.       — Ладно, — раздражённо выдыхает Люк, протягивая руку. — Я его съем.       Дин, разумеется, не собирается вкладывать блин взрослому человеку прямо в ладонь, поэтому сначала перекладывает его на тарелку, и уже тарелку вручает Люку. Судя по всему, эти двое просто созданы друг для друга — его ребёнок и этот криффов одичавший колдун.       — Я думал, джедаям не положено скучать по людям, — бросает он, снова повернувшись к столу спиной; на сковороде пузырится новая порция теста. — Не положено иметь… привязанности.       Люк неопределённо мычит, дожёвывает и только потом, проглотив, отвечает:       — Это был старый путь.       Старый путь. Слова откликаются в сердце Дина тяжёлым звоном — словно молотом вдарили по черепу.       — А какой новый? — осторожно спрашивает он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.       — Это, собственно, я всё ещё и пытаюсь понять, — признаётся Люк. — Но одно знаю точно: я не могу забирать детей у родителей. Не могу просить их покинуть свои семьи. Не тогда, когда мне нечего дать им взамен. Пока что.       — Ты забрал Грогу, — напоминает Дин.       — Я думал... — начинает Люк, но замолкает. Поправляется: — Он думал, что этого хочешь ты.       Дин издаёт звук, словно его ударили. Чувствует себя так же.       — Нет, Грогу.       Он откладывает лопатку и поворачивается, подхватывая малыша со стола. Чувствует, как горло пережимает комом — ещё немного, и он либо разрыдается, либо выкинет что-нибудь столь же постыдное — но берёт себя в руки. Грогу не смотрит на него, прячет глаза, понуро опустив уши, и Дин ощущает себя худшим подонком на свете, потому что его ребёнок думал — он думал…       — Я никогда не хотел, чтобы ты уходил, — говорит он хрипло. — Мне казалось, тебе будет лучше с себе подобными. Но ты…       Хотел бы Дин быть более красноречивым. Но есть вещи, думает он, которые невозможно выразить словами — потому что вещи эти слишком велики, а слова слишком малы.       То, что он чувствует к своему ребёнку — как раз из таких.       — Ты — единственная настоящая семья, которая была у меня с детства. Ты мой найдёныш. Я люблю тебя.       Слова по-прежнему кажутся столь же безнадёжно скудными, но Грогу, похоже, это не волнует. Он кидается навстречу, и Дин прижимает малыша к груди, позволяя уткнуться крохотным личиком себе в шею.       — Что ж, пожалуй, я просто... — говорит Люк, подбираясь к оладьям.       — Даже не думай, — прерывает его Дин, преграждая путь.       Он заканчивает готовку, держа Грогу в одной руке и лопатку — в другой, и единственным «пострадавшим» становится блинчик, который он спалил, пока изливал душу посреди кухни.       Когда они садятся есть, Грогу наконец вылезает из своей скорлупы — ничто так не поднимает настроение, как еда, — и перемена в нём в сравнении с прошлым вечером разительна. Он щебечет без умолку; пытается стащить оладью с тарелки Люка, а на середине процесса внезапно решает, что обязан сидеть на плече Дина и жевать именно там — что одновременно и грязно, и неудобно, — но Дин чувствует слишком сильное облегчение, чтобы возражать.       Люк наблюдает за ними с тихим весельем во взгляде.       — Тебе стоит остаться с нами, — говорит он. — Вот о чём я говорил ранее. В смысле... если только нет какого-то места поважнее, где тебе нужно быть.       — Нет, — отвечает Дин, прочищая горло. — Места поважнее нет.       И секунду спустя, хрустя подгоревшей оладьей, вдруг вспоминает:       — Вообще-то... Данк фаррик. Есть одно дело.              

***

             Люк хохочет с добрый десяток минут, услышав, что работа предстоит на Татуине, но резко замолкает, стоит Дину упомянуть имя Бобы Фетта.       — Я думал, Боба Фетт мёртв, — произносит он, пытаясь натянуть эту свою треугольную рубаху; вокруг локтей складками сборится ткань.       — Ты его знаешь? — спрашивает Дин.       — Ну… — тянет Люк, наконец протискивая голову в горловину треугольного недоразумения и сбрасывая капюшон с русых волос. — Он как бы пытался меня прикончить. А ещё заморозил моего друга Хана в карбоните и продал Джаббе Хатту…       — Ты дружишь с Ханом Соло? — перебивает Дин. — Я думал, ты джедай.       — Я и есть джедай, — возмущённо парирует Люк. — Как вообще дружба с Ханом Соло связана с джедайством?       — Он же контрабандист! — напоминает Дин.       Люк фыркает:       — А у тебя, значит, среди друзей никаких криминальных авторитетов, да? — обвиняюще бросает он.       — Я… — начинает было Дин, но осекается. Что ж, подловил так подловил.       Половину дороги до космопорта джедай бубнит что-то о Бобе Фетте себе под нос, затем погружается в ту странную, сосредоточенную тишину, которую Дин уже научился распознавать: мысленный разговор с Грогу.       По улицам Винда неустанно хлещет шквальный ветер. Воздух густой от пыли даже здесь, на возвышающихся над землёй пешеходных мостиках, забитых народом. Вскоре Грогу начинает кашлять, и Люк жестом просит Дина передать его. Дин так и делает, хоть и с неохотой, но решение оказывается верным: Люк прячет малыша под рубаху, в переноску, — Дин и не заметил, когда тот её надел, — укрывая от пустынного смога.       Мало-помалу Дин начинает осознавать, что Люк, по сути, оказался в том же положении, что и сам он когда-то. Не готов растить ребёнка, скитается с планеты на планету. Дину ли не знать: последние месяцы он проваливался в сон, свернувшись калачиком и уставившись на безмолвный красный огонёк трекера, который убаюкивал его, словно биение сердца. Всё на ощупь, методом проб и ошибок. Немало бессонных ночей он провёл, терзаясь мыслью, что стоило составить для джедая хоть какое-то руководство, инструкцию, как заботиться о его малыше. Что не должен был просто отпустить их, не обозначив своих прав, не оставив после себя ничего, что говорило бы: я был здесь первым, я первым его понял, я первым его полюбил, — но боль от разлуки, кажется, слегка умерила его пыл в вопросах любви, научила смирению. И теперь, пока они протискиваются сквозь кишащие толпами улицы, а ладонь Люка покоится на выпуклости под треугольной рубахой, где притаился Грогу, Дин думает: не так уж важно, кто был здесь первым. Сейчас они оба здесь. Оба в конечном счёте оказались в одной точке — две вселенные, вращающиеся вокруг мелкого зелёного гремлина, шагают бок о бок к Малому космопорту Винда 785-Z.       Завидев N-1, Люк тихо присвистывает.       — Секси-корабль, — замечает он.       Дин чуть не давится собственным языком — к счастью, под шлемом этого не видно.       — Дашь как-нибудь на ней погонять? — продолжает Люк, с благоговением проводя пальцами под одним из двигателей, совершенно не замечая внутренних терзаний Дина. — И вообще, нам бы как-нибудь устроить гонку. Если ты не бздюк, конечно. Но в первую очередь — ты должен дать мне её порулить.       — Если я не бздюк, — эхом вторит Дин, не веря своим ушам.       Люк ослепительно улыбается ему из-под корпуса, одной рукой всё так же придерживая его сына, и Дин думает: «Ох, крифф. Плохо дело.»       Очевидно, нет ни одного вменяемого способа впихнуть всю их троицу в один корабль — да и невменяемого тоже, учитывая, что и N1, и крестокрыл рассчитаны на одного пилота. Поэтому Люк вытаскивает Грогу из слинга:       — Можешь взять малыша, если я возьму трекер.       — Это мой ребёнок, — резонно возражает Дин.       — Наш ребёнок, — мгновенно парирует Люк. — Он общий. Давай трекер.       Дин слишком хорошо знает, каково это — не до конца доверять другому приёмному родителю своего ребёнка, поэтому не особо сопротивляется, когда передаёт маячок.       В конце концов, если Люк вдруг вздумает хитрить, на корабле у него припрятано ещё штуки три таких.       Всю дорогу до Татуина они переговариваются по радио без умолку. Крестокрыл Люка немного отстаёт от N-1 Дина, но тот, похоже, что-то в нём подкрутил: отрыв выходит достаточно маленьким, чтобы Дин не возражал чуть сбавить скорость. Люк расспрашивает его про убежище — за минувший почти год слухи охватили большинство сфер жизни Дина — и охотно делится в ответ, когда Дин задаёт встречные вопросы о нём самом. Рассказывает о сестре, сенаторе на Хосниан-Прайм, которая ждёт ребёнка, и о друге Хане, отце этого ребёнка, который от данного факта малость психует.       — Он слинял и открыл тики-бар на Кашиике со своим корешем Чуи, — говорит Люк, затем уточняет: — Чуи — вуки, — что кое-что проясняет, но явно не до конца.       Пока их корабли бесшумно дрейфуют сквозь синеву гиперпространства, Люк рассказывает, что вырос на Татуине, на влагодобывающей ферме. Что всегда мечтал покинуть планету. Что понятия не имел, что его отец был джедаем, но всегда знал, что тот был пилотом.       — Всё детство прогонял на спидерах в Каньоне Нищего, — смеётся он. Дин замечает, что провёл N1 через него во время тестового полёта, чем провоцирует целую лекцию о достоинствах Каньона Нищего в сравнении со старым заброшенным спидвеем в Мос-Эспе — подрейсинговой трассой, куда Люк, по его словам, ребёнком тайком сбегал поглазеть на заезды.       — Почему ты не стал пилотом? — спрашивает Дин. Грогу дремлет у него на груди, собственные веки тяжелеют; по радиосвязи лениво попискивает джедайский астромех. Люк хмыкает, замолкает на секунду, потом отвечает:       — Я стал. Был им. Во время войны.       В его голосе звучит нечто, чему Дин не может подобрать названия. И внезапно — с силой столь неожиданной, что поражает его самого, — ему хочется, чтобы они снова оказались за тем кухонным столом, чтобы он мог видеть глаза Люка.       — Прости, что поднял эту тему, — мягко произносит он, потому что не может иначе.       — Нет, — отвечает Люк. Дин почти видит, как тот качает головой, улыбается той самой улыбкой, означающей «не переживай за меня». — Нет, всё в порядке. У всех в жизни бывают трудности, верно?       «Я бы хотел сделать твои трудности легче», — хочет сказать Дин, но не говорит, ведь это было бы чистым безумием.       На Татуине Пели Мотто хохочет и набрасывается на Люка, едва его завидев — именно так Дин выясняет, что треугольная тряпка Люка зовётся «пончо»: женщина треплет того по волосам, как мальчишку, и выкрикивает:       — До сих пор таскаешь это проклятое пончо, а, Червячок? Где панамка?       Люк краснеет до корней волос и ловко уклоняется от шуточного подзатыльника.       — Да брось, Пели, это было десять лет назад.       — Ну да, ну да, — ухмыляется Пели во все тридцать два. — Как жизнь, малыш? Слышала, ты теперь какой-то чудной колдун.       — Я джедай, — поправляет Люк, стараясь звучать строго, но с треском проваливаясь.       — Ага, конечно, — миролюбиво соглашается Пели и тут же замечает Грогу. — Эй, вот он где! — Она делает хватательные движения руками, пока Дин не передаёт ей ребёнка. — Иди к мамочке, маленький чудик.       — Нужно, чтобы ты присмотрела за ним пару дней, — говорит Люк. — У нас есть работа.       При слове «нас» Дин бросает на него вопросительный взгляд, но то ли шлем скрывает его реакцию, то ли Люк намеренно её игнорирует — он лишь расплывается в блаженной улыбке и поворачивается к Пели в ожидании ответа.       — С удовольствием! — восклицает Пели, игриво пощипывая Грогу за ушко. — Разумеется, это будет стоить вам денег.       — Другого я и не ожидал, — снисходительно кивает Люк.              

***

             — У нас есть работа, значит? — шипит Дин, пока они возвращаются к своим кораблям.       — Ещё какая, — отвечает Люк, ныряя в кабину крестокрыла. Когда Дин не прекращает сверлить его взглядом, он слегка закатывает глаза — отворачивается, пытаясь скрыть это, словно понимает, что делать так не должен, — и вздыхает.       — Послушай, — говорит он. — Давненько я не занимался ничем весёлым.       — Весёлым, — эхом повторяет Дин.       — Ну, знаешь... — Люк взмахивает воображаемым световым мечом. — Битьём морд, как и положено грозному и могучему рыцарю-джедаю. Хочу немного побить морды. Во имя мира и спокойствия, разумеется.       — Разумеется, — кивает Дин.       Люк улыбается.       — Да брось, — просит он. — Ни кредита не возьму.       — Я и так не беру, — сообщает ему Дин.       Улыбка Люка стремительно гаснет.       — Ты работаешь на Бобу Фетта бесплатно.       — Я у него в долгу.       — Ты у него в долгу, — повторяет Люк ровным тоном.       Дин заводит двигатель N-1.       — Мне казалось, ты хотел побить немного морд?       — Да-да, — бурчит Люк, запуская свой корабль. — Просто жаль, что морды придётся бить на стороне врага.       Дин посмеивается, опуская крышку кабины.       Они с рёвом проносятся через Каньон Нищего, оставляя Мос-Эспу позади. Корабль Дина шустрее, но Люк явно знает местность как свои пять пальцев, и когда они вырываются на открытое пространство, то идут вровень — так близко, что протяни Дин руку, и мог бы коснуться до брюха крестокрыла.       По настоянию Люка они приземляются в полумиле от дворца Джаббы и дальше идут пешком. В Люке чувствуется странная острота — словно океан внезапно загнали в узкий канал, и Дин решает, что всё дело в предстоящей встрече с давним врагом. Но когда они стоят перед массивной дверью и ждут, пока их впустят, он оглядывается — и обнаруживает, что Люк преобразился до неузнаваемости. Лицо мрачное, сосредоточенное. Капюшон пончо надвинут на лицо, руки спрятаны в рукавах перед собой, в уголках губ застыло напряжение. Он кажется совершенно другим человеком.       Именно таким Дин всегда представлял себе джедая.       Таким — и в крови.       От этой мысли по позвоночнику пробегает волна мурашек — но это не страх. Он знает Люка всего несколько дней, но уже уверен: бояться его он бы не смог. Это что-то другое.       Как только они переступают порог тронного зала и друзья Дина замечают, что он не один, Феннек тянется к огромному, зловещего вида рычагу.       Боба останавливает её поднятой рукой.       — Нет, — говорит он. — Этот джедай прикончил предыдущего ранкора. Не будем жертвовать нынешним, он ещё слишком молод.       Ошеломлённый, Дин косится на Люка:       — Ты убил ранкора?       Уголок рта Люка едва заметно приподнимается, и Дин с облегчением понимает: тот Люк, которого он знает, всё ещё здесь, под этой безмятежной маской. Он не отвечает Дину — вместо этого склоняет голову к даймё:       — Я пришёл с миром.       — Неужели, — сухо отзывается Боба, явно не убеждённый.       — Разумеется, — говорит Люк. — Джедаи не таят обид.       Боба неверяще фыркает — что справедливо, учитывая, что это откровенная ложь.       — Что ты здесь делаешь, Скайуокер? — требует он. — Это моя территория. Без моего разрешения сюда не заходят.       Люк изображает невинность.       — Я думал, у вас есть для нас работа?       Оба взгляда — Бобы и Феннек — синхронно обращаются к Дину.       — Он хочет кому-нибудь набить морду, — поясняет Дин. — Ты сам говорил, что нужна грубая сила.       — Не знал, что джедаи подрабатывают наёмными стволами, — прищуривается Боба.       — Насколько мне известно, — медленно парирует Люк, — вы не платите. Так что формально это не найм. К тому же ствола у меня нет.       Боба смотрит на Дина.       Дин смотрит в ответ.       Час спустя Дин ведёт N1 так близко к мчащемуся на всех парах ховер-поезду, как это вообще возможно. Люк сидит снаружи — на правом двигателе истребителя. Это самый безумный криффов план, в котором Дин когда-либо участвовал. По пути сюда он изо всех сил пытался отговорить Люка, почти уверенный, что того попросту расплющит между корпусом корабля и составом — но на каждый протест Люк отвечал вариациями одного и того же, звуча до нелепого рассудительно, пока произносил совершенно безрассудные вещи вроде: «Джедаев не расплющивает», и «Да ладно, будет весело», и «Послушай, Дин, не хотел давить этим аргументом, но если ты откажешься, Грогу решит, что я круче тебя». И всё это — тем расслабленным крифовым джедайским тоном, словно он какой-то чокнутый монах.       И вот Дин здесь.       Люк стучит по прозрачному куполу кабины, жестами требуя подняться ещё на пару дюймов. Стоит Дину выполнить просьбу, как Люк показывает большой палец вверх — и делает сальто назад — назад! — прямо на поезд. Криффов псих.       Худшая часть плана заключается в том, что Дин не может пойти с ним. Пока Люк Силой вырывает люк и ныряет внутрь вагона, Дин тянет штурвал, замедляя ход двигателей, поднимается чуть выше и уходит назад — ждать сигнала на подхват.       Боба, по сути, не хочет ничьей смерти — единственная причина, по которой Люк согласился участвовать, и Дин это понимает. Бобе нужно лишь напомнить Пайкам, что он вполне способен их прикончить — и может забрать у них всё, что захочет и когда захочет. Именно поэтому Люк сейчас будет силой прокладывать себе путь через состав к вагону со спайсом, где оставит новую «метку» Бобы — эмблему в виде силуэта таскена.       Дин, в ожидании кружащий в хвосте поезда, понемногу начинает нервничать.       Он почти радуется, когда пара Пайков выбираются на крышу и принимаются по нему палить. Хоть чем-то можно себя занять — а заодно и опробовать пушки N1. Радость, впрочем, мгновенно испаряется, стоит ему вспомнить, что торпеды для зарядки этих самых пушек он так и не нашёл.       В итоге всё обходится благополучно. Дин успевает словить лишь пару попаданий, прежде чем Люк взбирается наверх, оказываясь за их спинами. Световой меч в руке пылает зелёным, грудь ходит ходуном, на губах — широченная, почти безумная ухмылка. Пайки оборачиваются — и тут же лишаются бластеров: Люк срезает стволы прежде, чем они успевают выстрелить, затем выбрасывает руку вперёд и жестом отшвыривает Пайков с крыши — те летят в песок, катятся, закрывая головы руками.       Всё заканчивается за долю секунды — моргни Дин, и пропустил бы. Но он рад, что не моргнул.       Потому что, данк фаррик, ничего горячее в своей жизни он ещё не видел.       Он вновь уводит N1 вниз, ускоряется, равняется с составом. Люк спрыгивает на крыло.       Дин показывает большой палец, проверяя, крепко ли тот держится. Люк отвечает тем же — и Дин тут же толкает рычаги вперёд, отрываясь от поезда так стремительно, что N1 заносит, а воздух с силой вырывается из лёгких.       Несколько минут спустя Люк стучит по прозрачному куполу, жестом сигналя Дину приземлиться.       Дин сглатывает — во рту пересохло, под кожей словно вибрирует странное, неопознанное чувство, и наверняка оно как-то связано с желанием зарыться пальцами в растрёпанные ветром волосы Люка — после чего направляет корабль к плоскому каменистому участку пустыни. Едва истребитель касается земли, как Люк тотчас спрыгивает и отходит в сторону. Дин остаётся в кабине ещё на минуту. Глушит двигатели, проверяет уровни топлива и охлаждающей жидкости. Тянет время, по правде говоря, потому что внезапно ощущает себя на краю пропасти — и не знает, что произойдёт, когда он выберется наружу. Но Люк мог пострадать, убеждает он себя; мог подать знак сесть, чтобы осмотреть раны, даже если сейчас и не выглядит раненым — напротив, кажется совершенно целым и невредимым, пиная камни и вглядываясь в горизонт, — Дин не хочет рисковать и оставлять его без присмотра. Поэтому он жмёт на кнопку, опуская купол кабины, позволяя сухому знойному воздуху хлынуть внутрь, и спрыгивает с корабля.       Стоит его ботинкам коснуться земли, как его тут же сгребают в объятия.       — Карк, — выдыхает Люк, цепляясь за его плечи, пальцами впиваясь под наплечники. — Карк, прости, если хочешь — можешь оттолкнуть меня и сказать, чтобы я проваливал, я просто…       Дин перехватывает его и притягивает ближе. Они пятятся назад, пока не упираются в N1; лопатки Дина прижимаются к всё ещё раскалённому металлу двигателя — наверняка останутся ожоги, но сейчас ему плевать.       — Люк, — произносит он, и в этом имени слишком много всего.       Его рука в перчатке ложится на щёку Люка, вынуждая поднять глаза. Этот взгляд — как порыв ледяного ветра, как внезапный удар волны: резкий, и оглушающий, и такой невозможно, бесконечно синий. Дину хочется утонуть в нём.       — Сила, — шепчет Люк, его дыхание туманит визор шлема, — я так хочу тебя поцеловать.       Вместо этого Дин ведёт ладонью по его спине и переворачивает их, прижимая Люка к горячему боку N1. В том, что они делают, нет никакой логики: они застывают, вжимаясь друг в друга телами, полностью одетые, словно в безумном, отчаянном объятии. Но затем Люк обвивает ногой бедро Дина, толкается пахом навстречу — медленно, с нажимом, — и внезапно всё обретает смысл. Дин опускает руку Люку на задницу, помогая движению, роняет голову ему на плечо — шлем с глухим звоном ударяется о корпус, звук гулко отдаётся внутри, — и Люк смеётся, прижимает улыбающиеся губы к визору и закидывает ногу выше, упираясь пяткой ему в поясницу. Дин почти уверен: никогда в жизни он не был так близок к тому, чтобы кончить столь стремительно, — поэтому отталкивает Люка ладонью в живот, тянется к застёжке чужих штанов, замирает для проверки, ловит сбивчивый кивок, — и, скользнув затянутой в перчатку рукой ниже, крепко сжимает его член в кулаке.       Люк сдавленно охает и подаётся вперёд, толкаясь в чужую ладонь. Цепляется одной рукой за Диново плечо, словно держится из последних сил, другой обхватывает шлем сзади, шепчет: «Карк, о карк, Дин» — короткие, рваные вздохи перерастают в тяжёлое дыхание, а затем — в тихие протяжные стоны, когда он приближается к разрядке.       — Люк, — Дин проводит большим пальцем под головкой так, как, он уже понял, Люку нравится — и в следующую секунду джедай резко прикусывает губу и кончает, заляпав спермой перчатку Дина.       Когда Люк приходит в себя, он почти силой укладывает Дина в тень под N1. Тот движется с осторожностью, откидывается назад, опираясь на локти, и это оказывается удачным решением: когда Люк устраивается между его ног, расправляется с ремнём и вытаскивает его, всё ещё твёрдого, из штанов, вид открывается такой, что перехватывает дыхание. Дин зарывается чистой рукой в эти взъерошенные волосы — так, как ему давно хотелось, — дышит глубоко и размеренно, почти медитативно — вынужден дышать, иначе спустит сразу же, от одного влажного прикосновения рта Люка — и старается не думать о вещах, которые слишком серьёзны для этого момента.       Чувство такое, словно его жизнь крутануло чёртовым колесом на все сто восемьдесят: пять дней назад он ворвался в дверь на захолустной луне с мыслью, что ему придётся драться с этим человеком ради нескольких минут со своим ребёнком, — а теперь с благоговением ведёт пальцами по его голове, и думает о его ресницах, и изо всех сил старается не выдать: кажется, я люблю тебя.       Он едва не заезжает Люку коленом в голову от того, как сильно его скручивает оргазмом, но последнего это, похоже, не смущает. Люк глотает, продолжая сжимать его горлом долгие мгновения, после чего вытирает рот о внутреннюю сторону бедра и, подтянувшись выше, принимается осыпать визор благодарными поцелуями, разморенный посторгазменной негой.       Дин обнимает его за талию, прижимает к себе.       — Знаешь, — задумчиво тянет Люк, — мне кажется, у тебя кризис среднего возраста. Новая быстрая тачка. Минеты посреди пустыни…       — Х-м, — Дин мычит, не соглашаясь и не возражая. — А сам-то что? Где пацан с прозвищем «Червячок» научился так сосать?       Распластанный на нём Люк фыркает.       — Уничтожение Звезды Смерти — не единственное, чем я занимался во время войны, — отвечает он.       К тому моменту, как смысл сказанного доходит до Дина, Люк уже перекатывается в сторону и поднимается, принимаясь отряхиваться от пыли. Дин садится так резко, что с размаху прикладывается шлемом о днище N1.       — Ты что?.. — выдыхает он.       Люк выразительно вскидывает брови — мол, ты всё прекрасно слышал, — и протягивает ему руку.       — Давай. Если не поторопимся обратно в Мос-Эспу, Пели начнёт драть с нас сверхурочные.       Долгое мгновение Дин смотрит на него, затем всё-таки принимает ладонь, позволяя Люку поднять себя.

***

      В последнее время Дин всё отчётливее понимает, что растратил половину жизни, живя в коробке.       Существует целый спектр человеческого опыта, думает он, — всех тех способов, которыми люди могут чувствовать друг друга. Он же был воспитан так и жил так, что охватывал в этом разнообразии, быть может, процентов пять. И ему казалось, что этого вполне достаточно — потому что он не знал ничего иного, сколько себя помнил. Это было безопасно. Это было привычно. Это была любовь в той её форме, где не требовалось храбрости, чтобы позволить себе её испытывать.       Но теперь он знает любовь настоящую — с сыном, с этой новой, только начинающей зарождаться семьёй — и понимает: то, что было у него с Убежищем, едва ли было любовью вовсе. В лучшем случае — лишь бледным её подобием.       А теперь у него есть это — ошеломительный калейдоскоп того, как Люк готовит Грогу ко сну. Как снуёт по их арендованной в Мос-Эспа комнате, левитируя Силой таблетку для чистки зубов малому прямиком в рот и утрированно жуя свою, призывая Грогу повторять за ним, и как оба склоняются над раковиной, синхронно сплёвывая. Такая мелочь: Люк идёт по коридору, покачивая Грогу на бедре и приговаривая: «Ну да, горошинка», пока тот в ответ лепечет своё «Блеблеблебле», — и наверняка это не должно выбивать Дина из колеи, не должно заставлять его чувствовать, словно вселенную перевернули, словно он стоит на потолке, словно падает вверх, в небо, — но именно это и происходит.       Он задерживается в дверях, пока Люк укладывает Грогу в единственную в комнате кровать, проводит его через вечернюю медитацию и плавным движением руки гасит свет, прежде чем выйти в коридор к Дину; и ещё пару дней назад Дин ощутил бы острый укол ревности — от того, как легко другой человек ладит с его ребёнком, от того, что Грогу хочет, чтобы его укладывал не он, — но сегодня этого нет.       Сегодня он снимает шлем, зажимает его под мышкой и притягивает Люка к себе, прижимаясь сомкнутыми губами к чужим в отчаянном поцелуе.       Люк издаёт мягкий звук; его ладони ложатся Дину на бицепсы.       Дин разворачивает его, припечатывает к стене, обхватывает лицо ладонями — возможно, грубее, чем следовало бы, — но ничего не может с собой поделать. Он чувствует… чувствует, словно в груди его сидит зверь, ненасытный зверь, который не ел годами, умирая от голода, — но Дин настолько свыкся с этим голодом, что почти перестал замечать его.       Пока не появился Люк.       — Прости, — глухо выдыхает он Люку в подбородок, одновременно сожалея и не сожалея вовсе. — Карк, прости, я просто чувствую… чувствую…       Пальцы Люка скользят по его плечам, по изгибу шеи, и обхватывают лицо в ответ. Его прикосновение спокойное.       Сердце Дина затихает.       — Я хочу остаться, — говорит он. — Хочу остаться с тобой.       — С Грогу, — тихо поправляет Люк.       — С вами обоими, — шепчет Дин. — С вами обоими, шар’иика.       — Что это значит? Шар’иика?       Дин лишь качает головой, уже склоняясь за новым поцелуем. Его тянет, будто магнитом. Будто полюса Татуина сместились, и один из них — рот Люка, влажный, слегка поблёскивающий от их смешавшегося дыхания и слюны, всё ещё чуть покрасневший в уголках после недавнего. После Дина.       — Расскажу потом, — обещает он, губами касаясь губ Люка. А затем целует по-настоящему.       Шлем выскальзывает из-под руки и с грохотом падает на пол.       Возможно, думает Дин, за этим поцелуем скрывается очень простой вопрос — тот, который он никогда прежде не позволял себе задать. И Люк отвечает на него, даже не услышав, даже не осознавая, что делает: руками обвив плечи Дина, переплетясь телами, он мягко, ласково выдыхает с улыбкой — почти смеётся — каждый раз, когда им приходится оторваться друг от друга ради глотка воздуха. Словно Люк так же счастлив — так же ошеломляюще, неожиданно доволен, — как и он сам. Дин никогда никого не целовал прежде — хоть и успел испробовать почти всё остальное. Но даже если бы целовал, едва ли оно было бы так, как сейчас. Жадно — и в то же время без цели, без напора, без жажды большего, словно обоим достаточно просто быть здесь, в этом моменте; целоваться так, словно поцелуй и есть главное событие; целоваться со всей решимостью.       В конце концов они всё-таки отстраняются друг от друга. Усталость от дня наваливается разом, и мысль о сне начинает казаться заманчивой. И на этот раз Люк не пытается выкидывать эти свои дурацкие рыцарские штучки и настаивать, чтобы Дин снова занял кровать один, — за что тот ему благодарен: было бы досадно, если бы дело всё-таки дошло до драки.       Он помогает Дину избавиться от доспехов — медленно, деталь за деталью, аккуратно складывая их на стол в углу спальни, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить Грогу.       Перчатки уже сняты, сохнут в кухонной мойке, но оружие Дин отдаёт по очереди: отстёгивает бластер, достаёт Тёмный меч, высыпает «свиристели» в раскрытую ладонь Люка, вручает запасной дробовик из-за голенища. Следом сбрасывает сами ботинки, стягивает носки. Стоит босой, пока отщёлкивает джетпак и позволяет Люку закончить с нагрудной пластиной. Взгляд голубых глаз скользит по нему — по телу, больше не скрытому бронёй, по измятой за долгий день, влажной от пота рубашке. Люк протягивает руку и касается его. Ведёт ладонью по груди, поднимается к шее, задевает колкую щетину на подбородке — жёсткие волоски шуршат под подушечками, и Дин чувствует, как низ живота тут же простреливает глухим, жадным желанием, — но всё равно вынужден выдохнуть: «Грогу», — напоминая ему, — напоминая им обоим. И хоть Люк убирает руку, во взгляде его остаётся обещание: позже. Позже.       Уместиться всем троим на одной постели оказывается делом непростым, но в итоге Дин сворачивается вокруг Грогу, а Люк устраивается позади, прижавшись вплотную. Его рука скользит по талии, обнимая, — Дин чувствует, как нос Люка касается его загривка, как размеренно бьётся чужое сердце, отдаваясь в позвоночник. Чувствует, как его немного ведёт — от переполняющих чувств, и уязвимости, и слёз, подкатывающих к горлу.       Он целует Грогу в зелёную пушистую макушку.       Рука на талии сжимается крепче.       — Может, это и есть новый путь, — шепчет Люк, и слова щекочут Дину кожу.       Больше, чем просто остаться, думает Дин, ему хочется иметь то, к чему можно возвращаться.       — Да, — говорит он. — Да. Таков путь.