Нет, не любовь

Спроси кто у Жиля де Ре, насколько искренне они с Пьером Кошоном ненавидят друг друга, Жиль фыркнул бы: «Искреннее не бывает!» Но сам себе, по-честному, он на этот вопрос ответить не может. Их чувства слишком сложны, чтобы легко разделить на составляющие, измерить, чего больше, и выбрать всего одно слово. Раздражение. Зависть. Ревность. Восхищение. И… нет, не любовь — влечение, временами переходящее в страсть. В очень конкретные времена: по ночам, когда Пьер бесшумной тенью приходит в покои Жиля, никогда не наоборот, ведь приглушённые стоны из-за двери чернокнижника вызовут гораздо меньше вопросов, чем те же стоны из-за двери епископа. Когда он смотрит на вставшего навстречу Жиля с плохо скрываемым высокомерием — которое, быть может, вовсе не пытается скрыть — и шипит: «Ну и чего вы ждёте?» Когда Жиль фыркает: «А вы чего ждёте?» — и не менее высокомерно поджимает губы. …и они раздевают друг друга, сначала невыносимо медленно: перчатки, шаперон, крест и цепь вперемежку с поцелуями, — потом быстрее, нетерпеливее, благо никто из них не падок на одежду со множеством мелких пуговиц, а значит, ничего не порвётся, не отлетит в дальний угол покоев, не придётся ползать на четвереньках… …ну разве что перед этим высокомерным епископом, чёрт бы его побрал; но Жиль никаким чертям его не отдаст, сам будет целовать холодные, всегда холодные ступни и щуриться лукаво снизу вверх, зная, что Пьер отвернулся: мне, мол, безразлично, чем вы развлекаете себя, шевалье, — лишь бы Жиль не разглядел в свете единственной свечи, как горят его уши. …и в конце концов они оказываются в постели, и от высокомерия Пьера не остаётся и следа — он вцепляется в плечи (всегда остаются царапины), прижимается всем телом, шепчет жарко: «Клянитесь, что, пока вы здесь, наши встречи не закончатся!» И Жиль охотно клянётся; и не может понять, в какой момент из голоса ушла насмешка, в какой момент он стал ждать этих ночных встреч не с любопытством исследователя («Как же он оскорбит меня сегодня?»), а со страстью любовника («Какой стон он издаст, если я укушу его в шею?»). Хотя, если подумать, страсть вовсе не затмила любопытство; вот и ещё одна составляющая сложной смеси их чувств, сколько же их всего?.. — Ненавижу вас! — шипит утром Пьер, прежде чем выскользнуть из покоев. — И я вас не меньше! — раздражённо ворчит Жиль. И улыбается.

***

Ко двору они в своё время прибыли почти одновременно, и каждый счёл себя глубоко оскорблённым: как, вы пригласили не только меня, но и этого? «Ребёнок должен быть всесторонне развитым, — невинно пожала плечами королева Изабелла, — а замок достаточно велик, чтобы вы встречались только на завтраках, обедах и ужинах. Впрочем, их всегда могут приносить в ваши покои, если вы не желаете друг друга видеть». Нет, она сказала иначе — если вы слишком нервны… или ранимы… или какое-то другое слово, не оскорбляющее напрямую, но достаточно прозрачно намекающее, кто будет слабым звеном, если всё-таки потребует приносить еду в покои. И потому никто из них не упустил ни единой возможности за завтраком, обедом и ужином наградить другого высокомерным взглядом через стол. Как они вообще заговорили — по-настоящему, а не шипением и ворчанием? Кажется, однажды Жиль слишком рано пришёл к Карлу (или, напротив, епископ Кошон задержал окончание урока), отпустил комментарий по поводу изучаемой темы, Кошон фыркнул: «Да что вы понимаете!..» И оказалось, что понимает Жиль неожиданно много, и они, сцепившись языками, проспорили весь следующий урок. Карл, конечно же, не был против. По теме спора каждый остался при своём мнении, но мнение по поводу епископа Кошона Жиль решил пересмотреть: пусть он и зануда, но зануда интересный, и убеждения у него аргументированные. Согласен ли Жиль с этими аргументами, не так важно: раздражают не те, кто его точку зрения не разделяет, а те, кто пуст, обложка без книги. Кошон не был обложкой. А ещё, судя по задумчивым взглядам, кидаемым за ужином, он тоже решил пересмотреть мнение по поводу кое-какого ужасного чернокнижника — и в подтверждение, поймав после ужина за плечо, вкрадчиво предложил: «Может, продолжим разговор?» О, поначалу это и правда были просто разговоры, где они обсуждали всё на свете: от богословия до алхимии, от политики до сегодняшнего завтрака, — неизменно закатывая глаза, цокая языком и обмениваясь любезностями, указывающими то на умственные способности оппонента, то на его любовь к изменяющим сознание веществам. Почему Кошон при этом продолжал приглашать его говорить, Жиль мог только гадать. Желание унижать и самому быть униженным? Второе не слишком вяжется с образом высокомерного епископа. А впрочем, кто знает, какие желания прячутся в этой светлой — во всех смыслах — голове. Как-то раз он ехидно поинтересовался: «Что, до меня никто не решался говорить с вами на равных, святейший Кошон, вот вы ко мне и ходите?» «На равных! — фыркнул Кошон. — Да вы льстите себе, шевалье!» Но о причинах умолчал, сделав вид, что Жиль вовсе не о них на самом деле спрашивал. Потом Жиль поймал себя на том, что ждёт этих разговоров. Потом Кошон в его мыслях стал Пьером. Потом Пьер впервые накрыл его руку своей и не отпускал долгих пять секунд, глядя в глаза. Поцеловались они той же ночью в покоях Жиля — и решили, что одних только поцелуев им мало. …Но всё это, конечно, не повод отказываться от разговоров и уж тем более прекращать друг на друга шипеть.

***

— А вы с епископом похожи, — говорит однажды Карл. И, предвосхищая возмущение, прибавляет: — Не характером, внешне. Жиль думал об этом и раньше, но отмахивался: какая дурость, с чего бы им быть похожими? Но если и со стороны заметно… Жиль думает об этом теперь, когда Пьер приходит к нему снова, его черты едва различимы в полутьме, а если закрыть глаза… Какое это страшное колдовство — спать со своим отражением! Кого вы призвали из глубин зазеркалья, магистр? Пьер Кошон, такой же высокий и светловолосый, двигается на нём, вцепившись в плечи и часто дыша. Жиль, двигаясь в такт, ведёт ладонью по его бедру («Но что, если это моё бедро?»), поднимается по рёбрам («Но что, если это мои рёбра?»), касается лопаток («Но что, если…») и только открывает рот, чтобы поделиться забавным и точным наблюдением Карла, как Пьер прижимает пальцы к его губам и шипит: — Молчите, что бы вы ни хотели сказать! О, может быть, не один Жиль настолько самовлюблён, чтобы воображать, будто спит с отражением? «Как пожелаете, святейший Кошон, не буду разрушать эту иллюзию своим голосом — который, конечно, едва ли похож на ваш». И привычки у него тоже едва ли похожи: взять хотя бы желание до крови расцарапывать плечи, Жилю не свойственное. И, например, потом, когда они кончают, Пьер никогда не даёт себе отдышаться — соскальзывает с Жиля, устраивается головой на его груди, сворачивается в клубок и просит, чтобы Жиль приобнял: без этого он не успокоится и не заснёт. «Как же вы спите в одиночестве, святейший Кошон? Или визиты ко мне — возможность не столько переспать, сколько отоспаться?» …А утром Пьер с шипением выворачивается из объятий, ворчит себе под нос, одеваясь: — И что я делаю в одной кровати с таким человеком, как вы, шевалье? — Задаюсь тем же вопросом, — отвечает Жиль, уткнувшийся лицом в подушку, и надеется, что его неразборчивое мычание Пьер интерпретирует каким-нибудь максимально оскорбительным образом. Что ж, судя по высокомерному фырканью, фантазия у него богатая. Прежде чем выскользнуть из покоев, Пьер раздражённо бросает: — Даже думать не смейте, что я в вас влюбился! Жиль, не поднимая головы, угукает. И улыбается.