Без дна

Лезвие упирается в кожу, на грани холода и тепла вспыхивает контрастный алый порез. Конец без конца. Сон, который никогда не кончится. Ад, круги которого превратились в бесконечную спираль. Эллиот уже не сопротивляется. Бессмысленно. Бесполезно. Он прижимается спиной к пыльной стене, мельком оглядев омертвевшее пепелище. На него смотрят десятки остекленевших, словно кукольных, глаз. Десятки скрюченных фигур, похожих на манекены, обернутые в тлую плоть. Кожа на лопатках и плечах была вывернута, напоминая крылья. Отверженные богом дети. Недышащие тела вытянулись в струнку, протянув руки так, будто пытались дотянуться до него, до последнего живого, до единственного, чьё сердце билось гулко и быстро в своём естественном ритме. И с грохотом изживших себя предсмертных криков, искорёженные вакуумом пространства, заевший в вечной петле, провалился в небытие шестой час, как с плахи голова казнённого. — Перед смертью не надышишься, да? — хриплый смешок смешивается со скрежетом отстранённого голоса. — Может, в следующий раз я оставлю тебе чаевые. В следующий раз. Эллиот видит этот раз каждый раз, когда закрывает глаза, с мнимой надеждой на то, что это навсегда. Картинка выжигает ему веки, ржавчиной въедается в мысли. Он помнит запах тёплого свежего теста и едва уловимый аромат табака, исходивший от Мафиозо. Тогда в глазах напротив была живая искра интереса, позже вспыхнувшая огоньком почти ласкового любопытства. Тогда родные стены пиццерии сменялись дорогим кожаным креслом в быстром автомобиле. Эллиот видел глазами все пороки, каждый грех был написан на лице, но можно ли приказать трепету сердца, которое не замечало ни одного изъяна? Они никак не были связаны. Эллиот работал в самом обычном рабочем квартале, и вся его жизнь ограничивалась улыбками прохожих, знакомыми лицами и стенами родной квартиры, постель которой ждала после рабочего дня ещё тёплая. Мафиозо дышал в переулках, до которых не дотягивались лучи солнца, где в камень стен въелся запах облупившейся краски, вони стухших продуктов и отходов людской природы. И при этом его квартира в одной из высоток встречала его холодом пуленепробиваемых окон и холодом подушек, под которыми лежало оружие. Несмотря на это, в следующий раз сердце в груди свербело от быстрых и пылких порывов. Сухие губы щекотали щёку и шею, в плечи вгрызались, подобно зверью, а после целовали отголоски боли, заполняя её собой. Мафиозо был везде. В голове и в душе, пустил корни в его суть. Эллиот позволил, раскрыв грудную клетку, вжавшись в такую же, но более широкую. Собственное сердцебиение слилось с чужим, став одним целым. Эллиот чувствовал, как сухими ладонями тот очерчивал каждый изгиб, не ломая. Он стал всем: воздухом, кровью, серым небом, которое никогда не покидало этот мерзкий город. Его взгляд был везде, следил за каждым шагом, но было не страшно, было правильно. Эллиот хотел утонуть в этой серости, без задней мысли сгорал и вспыхивал в случайных поцелуях на губах. И это было так непозволительно хорошо, что от собственного тела становилось мерзко. Все корни вырвали, и это больно. Лучше бы его распяли и плюнули в душу. Рана тогда была бы честнее, чем та, что останется от острого лезвия. В следующий раз. В следующий раз они не говорили о любви. Ни о чём не говорили, лишь растерянно водили глазами по лицам друг друга, подавляя хриплые от беспомощности крики счастья. Любви не было, это слово было под запретом. Поэтому её заменяло что-то другое, что-то слишком примитивное, чтобы быть реальным чувством. Они не любили друг друга. Просто иногда чаевые Эллиота переваливали за любые рамки приличия: «На починку мопеда». «На новую куртку. Подарок». «На ремонт». Просто иногда они срывали друг на друга голос, и тогда все их чувства разгорались грохотом, яркой вспышкой ярости распускались обнажённые недоговорённости. Мафиозо всегда был слишком далёким, потому что боялся. Эллиот это знал, он видел на самом дне его глаз этот страх — страх, что в какой-то момент всё затрещит по швам и за чувства придётся расплачиваться кровью. Мафиозо пытался оттолкнуть прежде, чем они свяжутся и утонут друг в друге. Они отрекались от того, что это случилось с первым касанием губ. Каждая вспышка с дальнейшей попыткой вырвать из себя корни превратилась в бесконечное, медленное падение в бездну, где каждый взмах ладони встречался с настежь распахнутым сердцем и обнажённым страхом, а воздух густел от невысказанных желаний. Поэтому ярость тягуче стягивалась в оглушающий удар похоти. И было уже неясно, где заканчивается гнев и начинается оглушающая, липкая и безжалостная страсть. Мафиозо целовал его так, словно ощущал его тепло в последний раз — с ощутимым напором, грубо и настойчиво. Когда же Эллиот, всё ещё разгорячённый ссорой, колотил его по плечам, пытаясь отстраниться от такого варварства, Мафиозо ничего не стоило перехватить его за запястья и прижать спиной к стене, выбивая не только остатки кислорода, но и всё сопротивление. Вовсе не из благородных порывов любви — простая прихоть, ведь Мафиозо нужно держать всё в своих ладонях, ощущать контроль физически, хочетелост присвоить, заставить подчиняться, а Эллиот... А Эллиот слишком сильно привязан, чтобы собрать остатки своего достоинства. А хотел ли он этого? Боже, нет. Эллиот плевал на своё достоинство рядом с ним. И тогда это происходило — резко, быстро, с животным голодом, до стирания любых границ, пока пламя не поглощало обоих. Каждый резкий, лишённый нежности толчок отдавался в горле глухим стоном, звуком, который рвался наружу и застревал где-то в груди, смешиваясь в узел пылающего стыда и желания. Эллиот выкручивал простыни в руках до скрипа, прочные до этого момента пружины кровати жалобно вторили его собственным вскрикам — хриплым и жалостливым. Кажется, он умолял. Возможно, просил остановиться. Скорее всего, он назвал Мафиозо трижды бессердечным ублюдком, а после попытался размашисто ударить его, за что руки вновь вжали в матрас. Эллиот уже не помнит точно, потому что Мафиозо безжалостно впивался в бедра, входя до основания, не обращая внимания на собственную боль от сопротивления мышц. И мир взрывался белой вспышкой, звуки заглушались, оставляя звон в ушах и невыносимую боль, растекающуюся по телу сладкой истомой. В пустоте не было ни мысли, ни отголоска собственного «я», только боль, ошибочно принятая за освобождение. Мафиозо не было дела до его ощущений после, его удовольствие заключалось в самом факте грубости. Потому что теперь всё было под контролем. Он ложился рядом, оставлял издевательский поцелуй на дрожащей от рыданий спине и прижимал к себе мягкое, безвольное тельце. — Я ведь люблю тебя, ты знаешь, — шептал Мафиозо, зная, что голос его пропитан нарочитой ложью. — Я вижу, что тебе приятно. Слова напитанные ядом сладко парализовывали. Эллиот продолжал тихо плакать, боясь сделать лишнее движение, от которого болью пульсировало всё тело. Мафиозо гладил по голове, плечам, спине и окружал бесконечной нежностью, боясь. — Тебе ведь приятно? Ты ведь все еще мой, Элли? — Мафиозо шумно сглатывал, вжимал его в свои рёбра, будто бы пытаясь спрятать от всего мира, — Ответь мне. Ты мой, Элли? Скажи мне. Скажи мне и я переломаю шеи каждому, кто смел трогать тебя. —Твой, — наконец-то выдавливал из себя Эллиот, — Мне приятно. Я люблю тебя. Только тебя. И так из раза в раз. От ласковых касаний и поцелуев до подражания животным. Это не пугало, это было предсказуемо. Эллиот знал, что так было правильно. Было приятно от полноты чувств. В шесть утра всё заканчивалось. Мафиозо будил его резким голосом, не оставляя даже шанса остаться. Они расходились так, будто ничего и не было. Словно облупившиеся стены ничего не слышали, а простыни не помнили. До следующего раза, конечно. И лишь иногда Мафиозо не брал его грубо. Он вообще не смотрел на него. Стоял на балконе и выкуривал одну сигарету за другой, сдерживал застывшие в глазах слёзы и извинялся с таким горем, что Эллиот не мог не утешить его. Он подходил ближе, гладил между лопаток, а потом обхватывал его щёки сухими тёплыми ладонями и покрывал кожу поцелуями. — Плачь, сколько хочешь плачь. Потом повторим ещё раз, если захочешь. Я не буду кричать, только плачь, не держи в себе. И оба затихали, прижимались друг к другу, искалеченные друг другом, но любимые. Мафиозо медленно оттаивал, не позволял никому причинять вред Эллиоту, кроме себя. Эллиот знал: так нужно. Они так любят. Уродливо. Больно. Но любят. А теперь это — это был ад. Настоящий. Неподдельный. Эллиот умирал от рук человека, чьих прикосновений он не имел права не желать. Лезвие, что очерчивало изгибы его тела в полумраке, безжалостно разрезало кожу. Боли в глазах Мафиозо больше не было, лишь лживая усмешка и абсолютная пустота за ней. Его глаза — такие же кукольные — отражали отверженные стены, отверженные чувства, отверженное и многочисленное «я» Эллиота. Холод острия смешался с жаром его крови, и это был не печальный конец, которого Эллиот так жаждал, а лишь отсроченный «следующий раз». Петля, захлестнувшая шестой час, вновь стянулась.

И оба тонули в этой бездне.