Ты веришь в свою невиновность?

***

— Итак! Что мы имеем: Мэри Хауэлл, 19 лет, подрабатывала в мотеле на трассе. Пропала по дороге домой. Машину нашли брошенной, без следов борьбы. Полиция закрыла дело как “побег”, — Робин надула химозную жвачку, сама же её лопнула и вздохнула, рассматривая свои каракули. — Любимая версия Хоукинса... На лице Нэнси Уиллер помрачнела маленькая тучка. Робин даже отметила, что тучка-то размером с небольшое раздражение — Нэнси расчесала себе лоб, второй час капаясь в архиве. Она закусывает губу и то ли улыбается, то ли зазвездит ей прямо сейчас за то, что болтает одно и то же целый час напролет. Стив говорит: “Нэнси рискует”. В отношениях? Ну нет. Ненси — самая гетеросексуальная девочка на всем чертовом белом свете! — Ага, — Нэнси обхватывает губами трубочку своего кофейного-прекофейного напитка, — чек на бензин выбит после предполагаемого времени исчезновения, а камера на заправке глючит “постоянно”... — Часы на кассе спешат? — и это она тоже уже говорила. Нэнси кладет ногу на ногу и обе на стол. “Она с тобой не заигрывает...” — думает Робин: “Просто не знает, что они со Стивом друзья-друзья, а не друзья-любовники”. А Робин сто раз говорила!

***

— Воу! — Робин присвистывает. В багажнике оклеенной лентой машины Мэри обнаруживаются следы, похожие на когти. И такие аккуратные-аккуратные, как будто... Робин делает вывод: “Еноты. В Индиане их полно!”. Да раз плюнуть! Машина со сдутым колесом пялит на неё поцарапанным бампером. Она достает блокнот, шуршит листочками, облизывает палец, карандаш, губы и смотрит в гущу деревьев за обочиной. Её велик, скоромно припаркованный у машины, блестит на солнце — жара стоит немилосердная... Задний карман шортов чешется. Робин отгоняет от себя мысли. Ну не такая она в самом деле! Карандаш чиркает что-то, прежде чем Робин достает из кармана бумажку, сложенную вдвое. “Такая-сякая” — шепчет внутренняя броня. “Классные острые коленки, дурында!” — выводит ровный-ровный почерк Нэнси. И это всё. Робин сдувает дурацкую челку. Гетеро-девочки подкату у гетеро-мальчиков учатся. *** — Я нашла это у подруги Мэри. Нэнси кладет в центр стола тетрадку, размером с блокнотик А6. У Робин почему-то пальцы трясутся, потому что свои пальцы Нэнси с блокнота еще не убрала и, как школьница, ждет, пока Робин ухватится за другой край. Робин без шуток ловит инсульт и, кажется даже, что-то тараторит. — Записи о “ночных клиентах”. “Запах как в ветеринарке”? Это что, нелегальная клиника? Наркотики? Нэнси закатывает глаза, задевает Робин плечом, когда проходит мимо неё, направляясь к доске, и Робин клянется, что это уже, ничего себе, откровенное домогательство, только бессловесное. Но не она это начала, видит бог. У Нэнси внешность незаконно притягательная. — Мы в Хоукинсе. Из-за наркотиков тут исчезают в последнюю очередь, Роб-коп. — Ну-ну, — Робин шмыгает, потому что у неё полный нос соплей и в паху теперь жарко, как на улице. Кондиционер в подсобке обдувает её. Ничего себе — Уиллеры богачи. На Нэнси пижамные штаны и рубашка. Стива что ли? Вот это заварушка...

***

— Ва-у-у, ферма отпад. Я не знала, что у нас такие имеются. Нужно было решать те ребусы на обратной стороне хлопьев. Говорили, там карту печатали нашего городка... — Робин возится со своим фонариком и сдается. Батарейки, видать, сели. Нэнси своим рабочим фонариком освещает пустые доски и отсыревшие загоны. Пустые огромные клетки зияют склизкими прутьями вовнутрь. Согнул ли их кто-то... В блокнотике этом только один адрес имелся, а подруга Мэри была под следствием, а следствие уходило корнями в полицейский храп и очередную бюрократию. — Траффикинг. Людей держали, потом увезли, — Робин вздыхает, печально следя за фонариком. Вот-вот хвостом завиляет. — У людей похоже был осложненный гайморит, не находишь? Тут соплей не на одну баночку... Нэнси, конечно же, была неудовлетворена. Слишком много было ветеринарного оборудования. А еще, когда она приблизилась к Робин, у той в мозгу отказала какая-то важная извилина, и потому она выдала: — Я узнала, что Мэри проходила какие-то ветеринарные курсы, а еще я слышу звуки... Из-под земли... — Что? — от Нэнси пахло клубникой. Какой же банальный гетеро-запах... Какая же банальная Робин, раз повелась на это. Жвачка — 1. Робин — 0. — Я играла в группе. У меня идеальный слух.

***

Мэри оказалась той еще красоткой: на щеке шрам, перчатки в крови и руки, привязанные к генератору. Держали ли её тут или она была добровольцем — сложно было сказать. Язык ей отсекли. Гибриды демопсов, выращенные в контейнерах, были не агрессивнее маленькой породистой собачки и, в отличие от своих изнаночных собратьев, имели глаза и язык. Робин даже пожалела, что подарить такого Стиву уже не получится — незаконно. Псов погрузили и увезли. — На самом деле, я давно знала, где это всё находится. — И молчала? Почему? — Лето заканчивается. Не хотела прекращать проводить с тобой время, а расследование было хорошим предлогом. — Ты домогалась до меня, Робин! — Нисколько! Ровные зубки Робин защищающе показали всю тупость своей хозяйки — желтый цвет газировки остался на них легким налетом. Нэнси наступала. — Мне пришлось держать ноги на столе большую часть дня, потому что ты распускала руки под столом! Вечером, не помню какого дня, ты “случайно” свалилась на меня прямо на капот машины. Машины Стива, Робин! А потом я заметила записку, открыла, а там... “С такой задницей грешно любить мужчин”. Что мне нужно было ответить? Что твои колени острые, как у неотесанной пацанки! У меня и задницы-то нет, Робин-дура! Робин скрестила руки. — Опыт мне подсказывал, что ты сломаешься. — Ты веришь в свою невиновность? — Только когда думаю, что сегодня последний день нашего совместного классного расследования. Нэнси слабо улыбается. — Коллег не бросают, Роб-коп. — Это такой флирт? Нэнси пожала плечами. Жара стояла немилосердная. — Узнаем, когда в записках будет что-то, кроме “задницы” и “сисек”. Со Стивом пора было прекращать общаться на постоянке. Робин прилизывает взлохмаченные волосы, рассматривая взрыв на голове Нэнси, и наклоняет к ней: —И коленок. Нэнси выключает фонарик. — Коленки пусть останутся.