(Не)правильно

Хакари много курит. Очень много. Кирара не сказать, чтобы рад этому. Это вредно. Но когда он делает очередную тяжку, блаженно закатывая глаза, как будто становится насрать. Статистика показывает, что онкология лёгких появляется у курильщиков, в стаже Хакари превосходящих, да и он курит не абы что, а папкины ментоловые с кнопочкой. Дорогие, забугорские. Отец часто уезжает в командировки за границу, оставляя Кинджи «за главного». Либо его не так уж и волнует, чем здесь занимается сын, либо он действительно ему доверяет. Кирара думает, что тоже бы ему доверял, потому что знает, что «Хакари» и «справедливость» — это что-то из одного синонимического ряда. Кираре до одури нравится аккуратно принимать тлеющую сигарету из тёплых суховатых рук, прижиматься губами к влажному от слюны фильтру, затягиваться, представляя, что лёгкие заполняет не едкий дым, а сам Хакари. Сразу становится как-то легче, несмотря на то, что никотин выбивает землю из-под ног. — Всё, эт последняя была, — ссутулив крепкие плечи произносит Хакари. — Следующая поставка будет только когда отец вернётся. — А когда он вернётся? Кирара спрашивает не из любопытства, он спокойно обходится и без сигарет. Нужно просто заполнить неловкую паузу. — В понедельник, кажется, если опять самолёт не задержат. Озирается по сторонам и пинает бычок по знакомой траектории в кусты. Кирара обращает внимание на пошарпанные кроссовки с небрежно завязанными шнурками и отчего-то сам себе нелепо улыбается. Как же всё правильно и неправильно одновременно. Правильно — их нахождение здесь в данную минуту, за этими ветхими гаражами с бессмысленными для простого обывателя граффити. Неправильно — всё остальное. Потому что хочется поддаться разливающемуся внизу живота жару, смахнуть подобно солёной слезинке хрен знает откуда взявшуюся трусость наряду с гордостью и сделать что-то такое, что не принято делить на правильное и нет. Потрепать блондинистые волосы? Огладить крепкую спину? Сократить расстояние между губами и приподняться на носочки? Бред какой. Соседи же увидят. Матери настучат. Хоши тушуется, как будто мысли его мгновенно обернулись словами. Краснеет. Неловко заводит вспотевшую ладонь за голову и принимается чесать затылок. Кинджи смотрит куда-то вдаль, словно провожает в последний путь дотлевшую до фильтра сигарету. Покачивается на носках и сцепляет за спиной руки. О чём думает — неясно, как обычно, наверное, обо всём и ни о чём одновременно. На лицо ложатся багряно-красные лучи закатного солнца; выбившиеся из залаченной причёски прядки отливают то ли чистой медью, то ли бронзой. Красиво. Кинджи такой красивый. С ума сойти можно. Вдалеке дымят заводы-кормильцы провинциального городка. Температура воздуха опускается, напоминая о скором наступлении осени, с деревьев падают первые обезжизненные золотые листья. Хоши поневоле ёжится, прохладный ветер играет с волосами, вызывает рой мурашек под тонкой водолазкой. Задержались сегодня что-то. Хакари как будто вообще не волнуют ни наступающие холода, ни постепенно беднеющие кроны деревьев. Он смотрит вдаль, лишь изредка переводя взгляд на более близкие объекты вроде скрывающейся за порослями речушки или Кирары. Моргает и поворачивает голову. — Замёрз что ли? — нарушает тишину. — Толстовку надо? Кирара неверяще хлопает большими глазами и склоняет голову в бок, мол, ты не шутишь? Внезапный порыв ветра заставляет уничтожить свою скромность, и прочие, не сочетающиеся с ситуацией качества, и глухо проскулить что-то похожее на «да» или «угу». — Ясно, держи. Протягивает бежевую толстовку с надписью «Good luck» на спине. В нос сразу ударяет резкий запах одеколона, мешается с вечерней свежестью и остатками ментола. Кирара украдкой потягивает его носом и только потом суетливо надевает толстовку. Ахуенно. — Теплее? — Хакари улыбается краешком губ. — Спасибо. Всё, на что хватает Хоши, так это на тихое «спасибо» и отведение взгляда, точно, блять, девственник на первом свидании в тридцать с лишним. Сердце колотится где-то в горле, во рту становится неестественно сухо, успевшие замёрзнуть ладони вновь покрываются липким потом. Опять тут что-то не так. Опять всё неправильно. — Проводить тебя до подъезда? Хакари, видно, вусмерть заебался разглядывать пейзажи родного города. Ведь обычно они с Хоши не молчат. Обычно их слышит вся округа и пытается заткнуть собственноручно. Но сегодня, говорю ж… Неправильно. — Хотя, стой, — не даёт озвучить решение. — Я могу кое-что сделать? Клянусь пачкой сиг, что никто из нас не пострадает. Кирара теряется. Шастает глазами по округе. Можно и пострадать, думается, с Хакари можно. И Хакари тоже наверное можно, что бы он там ни задумал. Кинджи ждать не любит от слова совсем. Кирара знает об этом, но тело парализовало словно инсультом — ни шевельнуться, ни вякнуть даже сухое «можешь». Кинджи не любит ждать от слова совсем, поэтому в два шага сокращает расстояние, шумно пыхает носом, сплёвывает вязкую слюну куда-то в сторону, — видно, ему тоже не по себе, — заглядывает в лиловые глаза, будто пытается добыть разрешение на это пресловутое «кое-что», не используя при этом голосовые связки и жестикуляцию. Жмётся ближе. Слишком близко для дворовых друзей. Увидел бы гомофоб-Кашимо с соседней улицы — распластался бы по земле, хватаясь за живот со смеху. Но Кашимо здесь сейчас нет — он сломал ногу ещё на прошлой неделе и сидит дома с гипсом, обиженный на весь мир. Так ему и надо. Жутко мешает. Хакари по-прежнему молчит. Принимается заправлять за ухо взъерошенные августовским ветром волосы, обдаёт лоб своим горячим дыханием, в то время как Хоши дышать, по ощущениям, разучился. Кладёт массивные ладони на уровень талии — под объёмной хакарьевской толстовкой наверняка не скажешь — юрко перебирается ими вниз, под толстовку, выбивая из Кирары полухрип-полувздох. Боже. Скользит выше к рёбрам, смотрит, как задирается толстовка, открывает вид на чёрную водолазку — ветер собой, между прочим, закрывает — шершавые пальцы слегка цепляются за ткань, из-за чего дольше нужного задерживаются на выступающих рёбрах, будто стараются их пересчитать. В штанах непозволительно твёрдо и тесно, приятное тепло перебирается от паха выше: к животу, на шею, к щекам. Кирара сам не замечает, как тазом подаётся вперёд, идя на поводу у примитивных инстинктов. Забывает, что минутами пятью ранее трясся от холода как осиновый лист — интересно, это из-за происходящего, или всё же из-за толстовки…? Шучу, неинтересно, конечно. Потому что Хакари запускает ладонь в тёмные волосы, крутит одну прядь на пальце и смотрит прямо в глаза. Смотрит прямо в глаза так, что не остаётся ничего, кроме как так же одурело смотреть в ответ. Секунда, и ладонь с макушки скользит к точёной скуле. Вторая секунда, и она нежно оглаживает зардевшие щёки. Третья — Хакари прикрывает глаза в обрамлении коротких ресниц. А в четвёртую секунду Кирара лишается здравого рассудка и собственное тело будто становится частностью государства, континента, Вселенной, но только не его самого. Хакари целует. Берёт, и жадно накрывает губы своими, чуть искусанными, обветренными. Никотин — это просто разминка, вот где по-настоящему земля уходит, убегает, вылетает к чёртовой матери из-под ног. Глубоко насрать становится и на соседей, и на ублюдка-Кашимо, и на последние дни лета. Первое, о чём получается подумать после того, как Кинджи разрывает поцелуй и маячит перед лицом свой едва заметной улыбкой, так это о том, что теперь всё действительно на своих местах. Так и должно быть. Так — реально правильно. — Вот теперь погнали.