Случайный гость

Дунк потерянно пытался попадать в такт неритмичной мелодии, но его попытки слабели с каждой фальшивой нотой. Он чувствовал себя неуклюжим быком на арене, где правил другой, диковинный зверь. Смеющийся вихрь уже не танцевал — он ворожил. Он кружил вокруг Дунка, ни на секунду не отводя пронзительно бесстыжий взгляд. Лионель изгибался спиной назад, выставляя вперёд грудь, будто подставляя её под невидимый удар, а руки выкидывались вверх, словно ловили за хвост саму музыку, заставляя её подчиняться. Он то приближался, обдавая Дункана запахом вина, то отдалялся, оставляя в воздухе след разряжённости, пустоты, которую нечем было заполнить. Каждый раз, сближаясь, он прожигал взглядом раскрасневшееся лицо Дункана, будто выискивая трещины в его каменной сдержанности. И вот, приблизившись в очередной раз, он замер. Движение повисло в воздухе. Его глаза, эти горящие угольки, метнули быстрый, точный взгляд на губы Дунка. — Готов поспорить, межевой рыцарь, ты нецелованный... — протянул он, и голос его был низким, сиплым от быстрого дыхания. Взгляд его, скользнув с губ, пополз вниз — по напряжённо вытянутой шее Дунка, к точенному углу челюсти. — Я... — выдохнул Дунк, и звук застрял у него в горле, грубый и нелепый. Но Лионель уже отпрянул, продолжив кружить вокруг него, а точнее колдовать. Движения его были столь изящны и в то же время хаотичны, что за ними невозможно было уследить — можно было только поддаться. Он был как языки пламени, которые никогда не повторяют свою форму, но всегда гипнотизируют. Безродный рыцарь прежде не видел, чтобы красота представала в облике мужчины. Невиданная, огненная красота, от которой перехватывало дух. Едва он успел повернуть голову, как Баратеон уже оказался позади него. Дунк не видел, но чувствовал. Чувствовал, как по спине, вдоль позвоночника, кто-то проводит ребром ладони, как другая обхватывает его за шею. Рыжеволосый прикрыл глаза, явственно ощущая, как почва уходит из-под ног, а люди вокруг перестают существовать, сливаясь в одно пёстрое пятно. Даже музыка на мгновение притихла, когда чужие ладони медленно смещались с шеи к скуле. Одно быстрое движение, и его лицо развернули так, что губы Лионеля почти соприкасались с мочкой уха. Протяжный выдох, а за ним с ещё более распущенным придыханием: — Ты совсем не умеешь танцевать... Дунк вздрогнул всем телом, но дрожь пошла дальше, до кончиков пальцев и самой макушки, до места, куда двигалась рука Лорда. Не касание и даже не прикосновение, а... а ласковые путы пальцев, сминающие рубаху. Он замер, боясь пошевелиться, боясь сделать хоть вдох. — Дыши... — пронеслось у самого уха. Баратеон отстранился, но, как оказалось, не затем, чтобы дать бедному парню выдохнуть, а продолжить обрушивать свои чары на обладателя самых неискушенных глаз. Теперь движения обольстителя стали плавными, зовущими. Каждый толчок бёдрами, каждый выпад вперёд был приглашением. Ясным, как указующий перст. — Ну же, межевой рыцарь, — подначивал Лионель. Его глаза, черные и блестящие, не отрывались от лица Дунка, вычитывая каждую перемену: испуг, растерянность, любопытство, прорывающееся желание... Он склонил голову набок, выпрямился. Шаг вперёд — почти наступая на ногу. Дунк не пошевелился. Затем — ещё один. И тогда, не выдержав, лорд впился ему в шею. — И кто ещё здесь издевается?.. — произнёс он почти в губы, уже не имея ни желания ждать, ни сил подзывать. Эти губы. Розовые, заветренные. Манили его с первых секунд, как он увидел его в своём шатре. В тот же миг внутри рыжеволосого, всё перевернулось. Страх больше не мог удержать безумное влечение к развязанному Баратеону. Осталась только нестерпимая, физическая жажда — попробовать на вкус его наглость, впервые в жизни ощутить на языке, в горле, в крови вкус абсолютной свободы. И он сорвался. Рука, обхватившая его шею, никак не помешала резко поддаться вперёд. Грубый, неумелый толчок, отчаянный нажим губами на губы. Зубы больно стукнулись. Дунк слышал, как выдохнул Лионель — не возмущённо, а с каким-то низким, победным клекотом. И тут же ответил. Ответил так, что у Дунка потемнело в глазах. Ладонь на его шее разжалась, скользнула в волосы, вцепилась в рыжие пряди и притянула его ещё ближе, заставив склониться, подстроиться. Он не целовал, а вёл, открывая ему рот. Дунк застонал. Его собственные руки, до этого беспомощно висевшие вдоль тела, нашли, наконец, своё место — вскрывая бархат камзола. Они на секунду оторвались, чтобы глотнуть воздух, между их ртами не оборвалась связь — её держала серебряная нить слюны. Лионель выдохнул короткий, хриплый смешок прямо в его влажные губы. — Наконец-то, — просипел он.