Бродячий цирк "Fata Morgana"

      На пустыре за чертой города, где вчера ещё ветер гонял пыль и обрывки газет, теперь стояли шатры цвета бургунди, немного выцветшие и потрёпанные от времени. Их шпили упирались в низкое, свинцовое небо, а полотнища колыхались без единого звука, будто цирк дышал в унисон со спящим городом. Это был бродячий цирк «Fata Morgana». Мираж, обретший форму, как шептались первые случайные свидетели. Цирк, чьё название трактовали по разному, а кто-кто, крестясь, называл это дьявольским видением. К полудню весть город гудел от предвкушения — афиши и листовки быстро разлетелись по городу. Фигуры артистов на них изображены как динамичные силуэты и символы, вплетённые в общий узор. Их лица полускрыты, повёрнуты в профиль или погружены в тень. Афиши появляются в ночь приезда цирка и исчезают без следа наутро после его ухода, будто сами растворяются в воздухе, как и их хозяева. Это не просто реклама — это приглашение и предупреждение. И тот, кто взял эти листовки в руки, уже стал частью представления. К вечеру, когда зажглись газовые фонари, к пустырю стекалась толпа, заворожённая и настороженная. Зрителей встречали: громкая ярмарка, шумный оркестр, пони с вплетёнными в гриву лентами и весёлые, нелепо разодетые клоуны, которые показывали простые трюки, веселили публику шутками и несуразными сценками. Вереницей тянулись резные и цветастые деревянные фургоны, флаги с вышитыми мифическими зверями. Воздух был пропитан запахами дыма, кожи и металла, пряными благовониями, несильным, но терпким запахом животных. И чем-то ещё — озоном после грозы, пылью с дальних дорог. У входа, увешанного лентами и бумажными флажками, висела другая афиша, нарисованная от руки: имена артистов были выведены витиеватым, почти нечитаемым шрифтом, а их изображения казались живыми, следящими за зрителем. В верхней части афиши была тёмная фигура в цилиндре, будто нависающая над другими циркачами. Внутри большого шатра царил полумрак. Смолистый запах опилок и пыльный от песка смешивался с ароматом горящих масляных ламп, отбрасывавших прыгающие тени на полотняные стены. Трибуны постепенно заполнялись людьми в нарядных платьях и сюртуках, в скромных, поношенных и рабочих одеждах. Они переговаривались, перешёптывались, гудели, вглядываясь в темноту манежа, где, казалось, уже сейчас таилось нечто невидимое. Над самым полом начал сползаться густой, клубящийся белый дым. Запах жжённого можжевельника и ладана наполнял лёгкие и кружил голову. И тогда на арену, в самый центр вышел человек. Ким Хонджун, владелец и душа цирка, главный иллюзионист. Он был невысок, одет в безупречный, но старомодный чёрный фрак, из-под которого виднелся жилет цвета запёкшейся крови. Его лицо, бледное и острое, с тонкой полоской губ казалось похожим на маску. Тёмные, почти бездонные глаза медленно скользили по рядам, и гомон стих, подавленный внезапной тяжестью взгляда. Говорили, он продал душу за своё мастерство. Говорили, он черпает силу в самой иллюзии. — Дамы и господа, — его голос был низким, бархатным, проникающим прямо в сознание. — Добро пожаловать в «Fata Morgana». Вы увидите то, во что не поверите. Вы ощутите то, чего не чувствовали. Но учтите, — Хонджун выдержал паузу, медленно оглядывая зал. Дым поднялся уже высоко, скрывая его практически по пояс. — Здесь граница между сном и явью столь же тонка, как шёлк паутины. Закройте на мгновение глаза и глубоко вдохните. Шоу начинается, — едва заметная ухмылка. Он вскинул руку, подбросив в воздух несколько карт, которые тут же вспыхнули огнём и рассыпались пеплом. Восторженный вздох пронёсся по залу. Он неглубоко поклонился, и в тот же миг яркий луч фонаря выхватил над ним фигуру. Пак Сонхва. Он просто появился на тонком, почти невидимом тросе, натянутом невысоко над ареной. Высокий, невероятно утончённый, в облегающем лазурном костюме, он казался существом из другого измерения. Движения Сонхва были бесшумны, плавны и неестественно гибки. Эквилибрист прошёлся вперёд спиной, удерживая равновесие с помощью вееров, балансировал на одной ноге, затем медленно, с невозмутимым лицом, скользил по тросу, будто был не человеком, а тенью самого Хонджуна, оторвавшейся от пола. Зрители замерли. Хонджун двигал руками в воздухе, будто тянул за невидимые нити, а эквилибрист вторил его жестам. Некоторые сомневались, видят ли они вообще живого человека, или это хитро сделанная механическая кукла. Их взаимоотношения с Хонджуном были загадкой: ни словом, ни взглядом они не перекинулись, но каждое движение Сонхва было идеальным продолжением молчаливой воли иллюзиониста. Ассистент подкинул Сонхва полотно такни. Артист ловко поймал и закутался в него, снова продолжил движение по тросу. Но стоило эквилибристу достигнуть середины, как он покачулся и сорвался вниз. Испуганный женский крик, отчаянный грудной выкрик разрезали тишину. Поднялся шум и гам. Хонджун спокойно поднял руку, призывая публику к тишине. Медленно, вальяжной походкой он подошёл к упавшему артисту. Щёлкнул пальцами и подхватил ткань, под ней — никого. Ударили в бараны, и оркестр заиграл весёлую, парадную музыку. Сонхва выбежал из-за кулис, вскинув руки. Зрители аплодировали, свистели, бросали восторженные фразы. Эквилибрист ярко улыбался, принимая овации. Он подошёл к иллюзионисту, мягко взялся за протянутую руку, и они низко поклонились. Хонджун крепко сжал чужую ладонь и, всего на мгновение, прикоснулся губами к костяшкам пальцев. У Сонхва алели щёки, то ли из-за напряжения во время номера, то-ли от смущения. Уходя со сцены, иллюзионист хлопнул в ладоши, и из-под купола посыпали цветные ленты и конфетти, и в их кружащемся хаосе появился следующий артист. Сон Минги, факир и жонглёр, вышел под гулкий бой барабанов. Он был одет в тёмные, широкие, штаны, а верх открыт, демонстрируя широкую грудь, покатые плечи и сильные руки, увитые рисунками похожими на ритуальные символы. Лицо Минги было сосредоточенно-спокойным. Ассистент подал острые, отливающие холодным сиянием ножи, которые артист поочерёдно подкидывал, начиная жонглировать. Сначала три, потом пять, затем семь. Лезвия кружились в воздухе, ловя отблески ламп, превращались в смертоносное серебряное колесо. Жонглёр двигался и кружился вместе с ножами, ловил их за спиной и перед собой, перекидывал через ногу. Зрители жадно следили за каждым движением. Ассистенты вынесли и поставил тяжёлую жаровню в центр манежа, на присыпанное песком место. Минги уже не смотрел на публику. Его внимание было всецело поглощено огнём. Он медленно, с почти ритуальной бережностью, опустился на колени перед жаровней. Казалось, он не собирался делать ничего зрелищного. Музыка стихла. Минута тянулась за минутой. В толпе началось лёгкое движение, недовольное покашливание. Но чем дольше длилась эта тишина, тем большее напряжение в ней нарастало. Факир качнулся и медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление, поднял правую руку и погрузил пальцы в пляшущие пламя. В первых рядах ахнули, ропот пронёсся по залу. Но на лице Минги не дрогнул ни один мускул. Он водил пальцами в огне, будто пробуя на ощупь тёплую воду. Затем факир извлёк руку, и на кончиках его указательного и среднего пальцев ярко горели два огонька, будто он зажёг самые настоящие свечи. Минги поднёс руку ближе к лицу, осветив снизу свои скулы и глубокие глазницы — на мгновение он стал похож на божество из старинной гравюры. Повелитель пламени. Коротким выдохом потушил огоньки. Затем Минги взял два коротких металлических прута с намотанной на концах промаслянной тканью. Барабаны забили с новой силой и к ним присоединились духовые инструменты. Минги окунул фетили в жаровню — мгновенно вспыхнули. И он снова начал жонглировать. Огненные шары кружились в воздухе, сливаясь в сплошные ярко-рыжие кольца, рассыпаясь дождём искр, который, казалось, должен был обжечь его лицо и руки, но Минги лишь щурился, продолжая свой танец. Кульминацией стал трюк с огненным дыханием. Минги отложил один прут, взял из рук ассистента небольшую металлическую чашу с какой-то жидкостью. Сделал глоток и, откинув голову, резко выдохнул в сторону поднятого фитиля. Из его рта вырвался поток огня длиной в несколько метров — ослепительный, ревущий дракон, чьё жаркое дыхание донеслось до первых рядов. Зрители отпрянули, послышались сдавленные возгласы ужаса и восторга. Резко свет погас, и когда снова осветили арену, Минги стоял на коленях, руки были сложены, а перед ним на песке не было ни жаровни, ни чаши, ни ножей. Лишь тонкая струйка белого, почти невесомого дыма поднималась от его сложенных ладоней. Глаза прикрыты, губы что-то шептали, словно он читал молитву. Зрители аплодировали, но их движения были какими-то заторможенными, ошеломлёнными. Они видели не просто трюки с огнём. Они увидели, как человек укротил одну из самых диких стихий, сделав её частью себя. Минги поклонился, скромно принимая похвалу, и скрылся в темноте бархатных кулис. Запах гари и серы ещё витал в воздухе, смешиваясь со сладковатым ароматом жженого сахара. Зал взорвали трубные звуки и топот копыт. На арену ворвался Чон Юнхо на вороном жеребце. Конь был дик, своенравен, в его глазах горел неукротимый огонь. Юнхо, высокий и ловкий, несмотря на мускулистость наездника, казался единым целым со скакуном. На юноше мундир синего цвета, расшитый серебряными узорами, гордо расправленные плечи, голова высоко поднята. Он погнал коня по кругу и встал на седле во весь рост, удерживаясь за поводья. Быстро извернулся, присел, и сделал стойку на руках. Конь громко фыркал, раздувая ноздри, нёсся, поднимая копытами песок. Музыка торжественно гремела, зрители восторженно кричали. Затем на полном скаку акробат нырнул под брюхо коня и появлялся с другой стороны. Юнхо ловил на полной скорости платки, подбрасываемые ассистентами, ловко переворачивался в седле спиной вперёд, спрыгивал на арену, пробегая несколько шагов, и снова отказывался на коне. Превосходная джигитовка. Но в одном сложнейшем трюке, когда Юнхо должен был, оттолкнувшись, сделать сальто и вновь приземлиться в седло, конь подвёл. Дрогнул и дёрнул в сторону всем телом. Всего на мгновение. Незаметная ошибка, которая может стоить артисту жизни. Юнхо приземлился неправильно, сорвался, не успел схватиться за седло и тяжело рухнул на песок. Трюк провален. Тревожный ропот пронсся по залу. Несколько мучительных мгновений Юнхо не мог пошевилиться, от удара выбился весь воздух из лёгких, бок обожгло так, будто к нему раскалённый металл приложили. Юнхо силился подняться, опереться на руки, но голова кружилась, одно ухо не слышало. Удар был очень сильным. Ропот перерос в галдёж. Зрители взволнованно и, кто-то недовольно, восклицали, звали помощь, свистели. Ассистены еле поймали вороного жеребца. Конь недовольно фыркал, ржал, бил копытами и не давался. Несколько циркачей выскочили на сцену пытаясь угомонить зал. Юнхо собрался изо всех сил, но не мог подняться. Подобрал ноги под себя, уткнулся головой в песок, но встать не мог. Всё вокруг шумело и мелькало пятнами, тело не слушалось. За кулисами, в тени, стоял Минги, нервно сжимая кулаки так, что костяшки пальцев побелели. Его взгляд, обычно такой уверенный и спокойный, был полон безмолвной тревоги. Он любил этого бесшабашного наездника, и каждый его риск отзывался болью в его собственном сердце. Хонджун, крутившийся рядом и лихорадочно соображающий, что делать, внезапно замер и цепко посмотрел на Минги. Иллюзионист покачал головой и махнул рукой, мол, делай, что хочешь. А Минги просто хотел забрать Юнхо оттуда, увести с арены и спрятать от всех этих жадных глаз. Минги хватило секунды. Факир сорвался с места, быстро подбежал к Юнхо и попытался его поднять. Юноша зашипел и еле как перехватил чужую руку. С хриплым выдохом поднялся, и, оперевшись всем телом, поплёлся рядом, кое-как переставляя ноги. Родные руки аккуратно держали. Юнхо доверяет Минги полностью. У самых кулис Юнхо затормозил, через боль вскинул руку и выдал самую ярую цирковую улыбку, на которую сейчас был способен. Он извиняется перед публикой. Зрителям этого хватило, их желание утолили, и они оттаяли. Громкие, но сдержанные аплодисменты пронеслись по залу. На арене никогда не знаешь чем закончится твой номер, и закончится ли вообще. Но шоу должно продолжаться. Сразу после наездника, словно пытаясь отвлечь внимание от этой маленькой неудачи, на арену выбежали озорные собаки под весёлый, бодрый ритм. Стая изящных пуделей и упрямых борзых в пестрых костюмчиках. За ними, посвистывая тонким серебряным свистком, следовал Кан Ёсан. Невысокий, с добрыми глазами и лёгкой улыбкой, дрессировщик казался полной противоположностью мрачной атмосфере цирка. Под его командованием собаки прыгали через обручи, ходили на передних лапках и танцевали на задних, разыгрывали целые сценки. Это был островок понятной, тёплой радости посреди всеобщей таинственности. Собаки были преданны и очень любили Ёсана, а за лакомство и поглаживания по голове готовы были проделать самые забавные трюки. Дети были в восторге, заливисто смеялись и пищали, а женщины умилительно вздыхали. В конце самый маленький пудель, прокрутившись вокургу себя несколько раз, подбежал к дрессировщику и запрыгнул ему на руки, ткунлся мордой в лицо, лизнул щёку. Под радостные крики и шумные овации Ёсан поклонился и ушёл с арены, вся стая собак ровным строем последовала за ним, виляя хвостами и забавно дёргая ушами. Затем погас свет. На мгновение воцарилась абсолютная, густая тьма. Грохнули поднимаемые железные барьеры. Раздался низкий, раскатистый рык, от которого у каждого зрителя задрожало в груди. Когда вновь зажглись фонари, они выхватили светом железную клетку. И в ней — Чхве Чонхо. Его крепкая фигура в расшитом золотом камзоле казалась не менее устрашающей, чем фигуры трёх огромных бенгальских тигров, окружавшие его. Их шкуры горели рыжим золотом и углём, лоснились, а зелёные глаза хитро мерцали. У Чонхо не было страха. В каждом его движение, шаге, взмахе руки читалась абсолютная власть. Звонко щёлкнул хлыст. Чонхо заставлял хищников прыгать через горящие обручи, проползать между его ног, садиться по команде, поднимая передние лапы. Один из тигров положил огромную голову дрессировщику на плечо, и Чонхо почёсывал ему за ухом, не сводя при этом глаз со зрителей. Он выжидал, выпытывал эмоции публики. Дрессировщик подошёл к самому крупному тигру и, услышав недовольные шипение, громко ударил хлыстом о песок, отметая непослушание. Хищник смирился и послушно раззинул пасть, свернкув острыми клыками, способными разорвать человека как тряпку. Кульминация номера — Чонхо бесстрашно засовывает голову в пасть огромного тигра. Зрители восторженно вопили, срывая голоса, дарили щедрые аплодисменты. Пара цветочных букетов упала на арену. После оглушающей тигриной мощи наступила тишина, наполненная напряжённым ожиданием. И тогда под куполом, в вышине, где ещё витал дым, фонари выхватили два силуэта. Заиграла скрипка. Воздушные гимнасты. Сан, мускулистый и крепкий, висел на одной руке на длинной трапеции, его тело — воплощение скульптурной силы. А ниже, на плотных полотнах, уже начинал своё движение Уён. Лёгкий, гибкий, он казался созданным из ветра и тени. Они были маленькими, почти хрупкими на фоне огромного пространства под куполом, но в их синхронности было что-то монолитное. Сан взобрался на прекладину и начал раскачивать трапецию, готовясь к трюку, и в высшей точке дуги Уён отпустил полотна. Удар барабана. На мгновение он будто замер в пустоте, над бездной, освещённый резким лучом фонаря — хрупкая, парящая птица. И тут сильные руки Сана, свесившегося с перекладины вниз головой, поймали его за запястья. Без малейшего усилия, с грацией, противоречащей его мощи, Сан перебросил Уёна дальше. Гимнаст взмыл вверх, сделал в воздухе немыслимый переворот и ловко ухватился за другу трапецию, отпушенную ассистентами. Зрители смотрели, затаив дыхание, не в силах оторваться. Только редкие вздохи, восторженные фразы проносились по залу. Ни Уён, ни Сан не использовали страховку. Их доверие было абсолютным, ощутимым. Каждый бросок, каждый элемент были продолжением этой связи. Уён обвивался вокруг Сана, отталкивался от него, падал и вновь был пойман, их тела сплетались и расходились словно в полёте, полном смертельной красоты. В их номере не было загадочности Fata Morgana — была только чистая, ослепительная любовь и доверие. И годы тяжёлых тренировок, полный контроля своего тела и разума, поволяющий гимнастам сейчас сиять ярко под самым куполом цирка. Они спускались, медленно кружась, на полотнах. Ноги напряженны, руки с грацией раскинуть в стороны. Уён прижимался к Сану всем телом, держа баланс. Полотна их частично скрывали, поэтому Уён без раздумий прижался губами к чужому виску, провёл носом по скуле и поймал тёмнеюший взгляд Сана. Они оказались на арене. Оба взмокшие, красные от усилий и напряжения, с блестящими глазами принимали щедрые, шумные овации. Гремела музыка. Зал был без ума от них, никто не мог сдержать эмоции. Их номер оценили в полной мере. Свет снова приглушими, дым пополз по арене. В центре оказался лишь Ким Хонджун. — Всё, что вы видели, — голос Хонджуна был задумчив. — Было по настоящему, а могло быть и иллюзией. Решать вам. Рядом с ним, чуть позади, как тень, замер Сонхва. Хонджун протянул раскрытую ладонь, и Сонхва аккуратно вложил в неё колоду чёрных, с сверкающей оконтовкой карт. Иллюзионист начал тасовать. Карты лились меж его пальцев живым мерцающим ручьём. Затем он подбросил колоду вверх. Они замерли в воздухе, образуя крутящуюся сферу. Хонджун провёл рукой, и сфера распалась, превратившись в рой жёлтых и красноватых бабочек, которые устремились к куполу. Сонхва подал цилиндр, сперва показав, что он пуст, постучал по нему. Затем Хонджун засунул руку внутрь — и вынул оттуда настоящую, белую голубку. Птица вспорхнула и растворилась в темноте. Он повторил трюк — ещё одна птица, ещё одна. Потом иллюзионист поймал одного из голубей в ладони, несильно сжал в руках, раскрыл их — и в пальцах у него рассыпался поток искрящегося конфетти. Затем Хонджун подошёл к Сонхва, близко-близко, несколько мгновений всматривался в глаза напротив и бережно поправил прядку волос, убрав её за ухо. И следующим движением руки достал из-за уха алую розу. Восхищённый возглас прокатился по залу. Сонхва предал цветок милой девушке с первого ряда. Затем Хонджун снова снял свой цилиндр и похлопал по нему — полилась бесконечная лента алого шёлка. Фокусы следовали один за другим, каждый нарушал законы природы, логики и здравого смысла. И рядом с ним, как безмолвная тень, всегда рядом был Сонхва. Кто он? Призрак? Галлюцинация? Часть самого фокуса? Ответа не было. В финале Хонджун собрал на арене всех артистов. В самом центре труппы был Сонхва, стоявший чуть позади иллюзиониста, Юнхо, прихрамывающий, но улыбающийся, и Минги, чья рука незаметно лежала на его пояснице, поддерживая. Уён и Сан, всё ещё дышащие тяжело после номера, держались за руки. Чонхо с загадочной полуулыбкой. Ёсан с двумя борзыми у ног. — Fata Morgana — это мираж, — сказал Хонджун, и его голос вдруг стал звучать отовсюду. — Но что есть реальность, как не мираж, в который все согласились верить? Спасибо, что поверили нам. Зал аплодировал стоя, даря самые громкие овации. Гаснущий фонарь выхватил последнюю картину: все артисты склонившиеся в низком поклоне. Хонджун щёлкнул пальцами. И маслянные рожки погасли разом, погрузив шатёр в абсолютную, густую темноту. Послышались испуганные вскрики, шорох одежд. Когда через несколько мгновений зажглись тусклые дежурные фонари у выходов, арена была пуста. Ни циркачей, ни животных, ни каких-либо следов. Только запах дыма и смолы, да лёгкое головокружение у зрителей. Люди выходили на прохладный вечерний воздух ошеломлённые, молчаливые. Они оглядывались на шатёр, чёрный силуэт которого вырисовывался на фоне тусклого городского неба. Кто-то клялся, что видел, как около полотнища шатра пробежала серебристая тень. А кто-то видел около шпиля, на вершине шатра два гибких силуэта, стоящие так близко, что казались одним существом. Был ли цирк правдой? Или это коллективный сон, навеянный обещаниями афиши, таинственностью вечера и тоской по чуду? Кто такой Ким Хонджун на самом деле? И кем был Пак Сонхва — человеком, призраком или мастерской иллюзией, настолько совершенной, что обрёл самостоятельность? Какова судьба остальных артистов? Фонари у входа мигнули и погасли. Цирк Fata Morgana, выполнив своё предназначение, погрузился в таинственное молчание, готовый к рассвету раствориться, как мираж, оставив после себя лишь воспоминание, смутное и волнующее, как отзвук далёкой, незнакомой мелодии. И в сердцах зритей, кто был там, осталось двоякое чувство: восторг от увиденного чуда и лёгкий, леденящий душу страх от понимания, что граница между явью и миражом, между правдой и фокусом, возможно, и вправду невероятно тонка, как шёлк паутины. И где-то там, в дорожной пыли между городами, будет двигаться к следующему спавшему месту бродячий цирк по имени Fata Morgana.

***

      В фургоне, стоявшем в самом конце вериницы, больше похожем на кабинет алхимика, с книгами, шкатулками и всякими диковинными вещицами-реквизитом, Хонджун пересчитывал выручку, делал одному ему понятные заметки в старом дневнике. Сонхва молча разливал по бокалам вино. Тишина между ними была понятной, привычной. Полумрак добавлял уюта. — Я думаю, стоит сделать перерыв для цирка. Многие артисты сегодня чуть не перешли грань. Особенно Юнхо, — тихо сказал Сонхва, ставя хрустальную чашу перед Хонджуном. — Грань — единственное место, где рождается настоящее искусство, — не отрываясь от подсчётов, ответил Хонджун. — Всё обошлось. Значит, артисты были готовы, — иллюзионист только покачал головой. — А если бы нет? — прозвучало слишком взволнованно, и Сонхва, смутившись, прикусил губу. Хонджун наконец поднял на него взгляд. В его глазах мелькали холодные отблески, похожие на далёкие звёзды. — Тогда у нас был бы самый драматичный финал сезона. А на следующий — новые артисты. Шоу должно продолжаться, Сонхва. Я думаю, что ты уже запомнил это правило. Сонхва, как никто другой, понимал всю внутрянку цирка и не собирался спорить или настаивать. Он просто сел рядом, перебирая завязки на своей рубашке, и смотрел, как Хонджун прячет деньги в потайной отсек стола, как убирает бумаги, на его сосредоточенное лицо. Сонхва подал Хонджуну бокал вина, они звоноко чокнулись, отпили. Сонхва придвинулся ближе, устало положил голову на чужое плечо. Почувствовал в волосах ладонь, перебирающую пряди, и расслабленно выдохнул, прикрыв глаза. Их связь не требовала оправданий. Они оба были частью этого механизма под названием «Fata Morgana». Частями, которые идеально подходили друг другу. Сонхва довольно улыбнулся, чувствуя, как размеренные поглаживания становятся чуть медленнее, тягуче. Хонджун запускал пальцы глубже в его волосы, массируя затылок, и от этого прикосновения по спине разбегались мурашки, стирая усталость долгого дня. Сонхва поднял голову с его плеча и встретился с раслабленным, но внимательным взглядом Хонджуна. В полумраке фургона, освещенного лишь тусклой лампой у зеркала и свечой на столе, его глаза казались бездонными. Сонхва помедлил и потянулся вперёд, сокращая расстояние между ними. Их губы встретились в медленном, тягучем поцелуе. Без спешки и натиска, с привкусом красного вина и взаимной усталости. Сонхва прикрыл глаза, чувствуя, как одна ладонь Хонджуна переместилась ему на шею, притягивая ближе, а пальцы второй руки все ещё продолжали перебирать пряди на затылке. Были только они вдвоём, в тишине, и никакого шумного, вечно гремящего цирка. Поцелуй длился ровно столько, сколько нужно, чтобы перестать чувствовать тяжесть тела и начать чувствовать только тепло друг друга. Когда Хонджун мягко отстранился, Сонхва уже не пытался его удержать, только игриво облизал губы, все еще ощущая чужой вкус. Хонджун смотрел с той особенной, только для Сонхва предназначенной искоркой в глазах и хитрой полуулыбкой. Он убрал выбившуюся прядь волос со лба юноши, заправил ему за ухо, задержавшись кончиками пальцев на скуле. — Ты хорошо поработал сегодня, — тихо сказал Хонджун, и в его голосе не было ни капли привычной властности, только теплая, нежная забота. Он слегка сжал пальцами чужой подбородок. — Иди отдыхай, моя душа. Сонхва перехватил его руку, на мгновение прижавшись губами к костяшкам, и согласно кивнул. Он поднялся, чувствуя, как ноет всё тело, но внутри разливалось спокойствие. У порога фургона он обернулся. Хонджун уже снова смотрел куда-то в сторону стола, на свои бумаги, но в полумраке была видна его расслабленная поза. Хонджун долго смотрел на занавешенный вход, потом бездумно потянулся к колоде карт, лежавшей на столе. Иллюзионист вытащил одну, не глядя. Потертые углы, знакомый рельеф. Он, затаив дыхание, перевернул карту. Пиковый туз. Карта смерти и трансформации. Хонджун усмехнулся. Как же точно. Ночь полностью поглотила город, но для них она была лишь скромным антрактом. С началом нового дня их снова будет ждать дорога, новый город, очередные жадные до зрелищ зрители. И они снова выйдут на арену, чтобы творить невозможное, ставя под сомнения реальность.       Следующее представление — завтра, с наступлением темноты. Билеты можно приобрести у входа в шатёр.