Оценка: удовлетворительно

      К четырнадцатому февраля Лондон всегда становился чуть невыносимым.       На витринах появлялось всё больше красных акцентов — цвет, канонично считающийся символом страсти и любви. В воздухе, казалось, стоял запах сахарной ваты, так и норовя задержать дыхание и скорее покинуть кокон удушающей сладости. В кафетерии можно было наблюдать как количество парочек увеличивается с геометрической прогрессией. Считается ли причиной резкого подъёма заинтересованность в хлебобулочных изделиях акция с заманчивым акцентом: «приди с парой — получи кофе в подарок», или же это следствие искренних чувств?       В любом случае, Гермиона Джин Грейнджер корила себя за размышления, подобные подростку, который презирал любые физические и ментальные близости между людьми на публике. Но откинуть эти мысли от себя если очень хотелось, то на данный момент это тянуло на оценку «удовлетворительно». Удовлетворительно, которого у неё не было никогда в жизни. Было «отлично» в работе, бывало «более чем» в амбициях, а в скверные времена уровень самообладания не падал ниже отметки «хорошо». Но «удовлетворительно?». Увольте.       Всё ещё щемящее чувство одиночества и личного поражения сидело на третьей полке дальнего стеллажа её головы. Гермиона искренне пыталась не помогать ему, подставляя стремянку, но одиночество было экстремалом — умело выпрыгивать и приземляться на паркет, вибрации которого отдавали тупой болью в виски. И не ушиблось же, дерьмо.       Любило оно просачиваться наружу в такие моменты, как сейчас — сидя в домашних штанах и до безобразия помятой футболке, в руке бокал красного полусухого, на фоне пластинка маггловской джаз-группы, а единственным источником света в этой картине безмятежности был торшер, приобретённый в одном из аутентичных магазинов Косого Переулка. Вечер после не самого спокойного дня в Министерстве, Мерлин бы их подрал со своими актами проверки, казался более чем расслабляющим. Но мысли о предназначении своей личности на планете взяли вверх. И ведь они не были достойны её возраста и рассудительности — мозг золотой девочки вовсе не мог забиваться такой чепухой, как зависть к тем, кто знает с кем будет справлять праздник всех влюблённых.       Какой-то период назад она не могла себя относить к кучке протестантов, считающих этот обычный день банальным маркетингом. Но судьба сама решила взять её дневник успеваемости и чернилами выставить в строке «отношения» одну единственную оценку — «удовлетворительно».       Решение разъехаться они с Роном приняли ещё до расставания. Разумно, почти без скандалов. И инициативу в этом вопросе, что удивительно, подала сама Гермиона. Рон же, привыкший плыть по течению и вовсе не рисковать в открытии новых увлечений для себя, а также копить эмпирический опыт, совсем не разделял её решения. Ему было хорошо. Хорошо, когда чашки накапливались в раковине с упрямством скорого поезда. Хорошо, когда их мимолётные свидания проходили в молчании и смятых диалогах, ведь его интерес к её делам в министерстве был чуть выше отметки «достаточно». Хорошо, когда она обратилась с просьбой спать на диване в гостиной, а не разделять их общую спальню в маленькой и такой уже обыденной квартире.       И пока Рон играл для всех роль примерного хорошиста, Гермиона снижала отметку их «хорошо» к её «удовлетворительно». Грейнджер сбегала всё ниже по лестнице их отношений, куда-то в тёмные коридоры, куда-то в неизвестность, лишь бы не видеть рыжий цвет за спиной. Это бегство она именовала попыткой. Попыткой спасти то, где не было роста ни для одного из них. Их отношения можно сравнить с геранью, которая стоит на подоконнике и считается предметом интерьера. Цветок примитивен, не требует особого ухода до тех пор, пока про него забывают.

***

      — Ты точно уверена, что я могу остаться здесь? — голос уже бывшего парня зазвучал приглушенно из кухни. — Я могу в течение недели собрать своё и перебраться в Нору, твоих вещей тут явно больше. Гермиона, стоя у окна, оглядела небольшой стеллаж с книгами и пергаментами. Едва ли это можно назвать «больше».       — Да, я в любом случае хотела найти квартиру ближе к Министерству. — Мерлин, только не переубеждай меня оставаться тут. Ты же любитель оставлять всё как есть. — Так я смогу быстрее решать рабочие вопросы. Рон вышел в дверной проём, опираясь плечом о косяк.       — Но ты ведь можешь использовать трансгрессию?       — Я хожу на работу пешком. — факт того, что Гермиона полюбила пешие прогулки всего пару месяцев назад, ввёл его в ступор.       — Пешком?.. — переспросил Рон, проводя рукой по копне рыжих волос — Но… это же далеко.       — Минут двадцать, если идти спокойным шагом. — Гермиона повернулась к окну, оставляя Рону взор на её спину. — Мне нравится выходить раньше. Ты в это время ещё спишь.       — Я не знал. — со спины послышался сдавленный звук першения в горле.       — Я знаю, — тихо ответила Гермиона Между ними повисла пауза — осознание того, что дело вовсе не в расстоянии и не в логистике, а в том, что они давно перестали идти в одном направлении.

***

      И сейчас, глядя на букет сухоцветов, что был интерьерным дополнением, Гермиона вновь и вновь доставала из своей памяти, будто фотоплёнка, моменты, в которых она могла открыть глаза чуть раньше, чем предоставили обстоятельства.       Поставив бокал с вином на журнальный столик, Грейнджер потянулась к старенькому проигрывателю, доставшийся ей от дедушки, и уже собиралась готовиться ко сну, как её перебил звук входящего звонка на сотовый. Очевидно, кто из её круга общения не знает чувства такта и звонит за полночь.       — Как поживают кентавры и их предводитель? — на том конце провода послышался искренний интерес.       Гермиона отложила телефон на край столика и включила громкую связь, одновременно опуская голову на подлокотник дивана и массируя её руками. — Сносно. Кингсли просит дать показания по численности отряда, отправившегося на переговоры к ним, а также карту перемещений по территории. — Выпустив руки из непослушных волос, Грейнджер сомкнула их в замок и вытянула перед собой, уставившись в потолок. — Совсем не похоже на заботу со стороны Министерства, если честно. Скорее всего, дежурные перепутали отчёты за смену и теперь пытаются всё исправить. Вызвали даже Фенрирa — проверяющего, который любит лично удостоверяться, что «всё по инструкции».       Пока ответ на той стороне генерировали, Гермиона услышала приглушенный скрип кресла. — Внезапная проверка? Что же такого они хотят нарыть в твоих призрачных желаниях помочь бедным кентаврам, Грейнджер? — и снова этот нескрытый смех раскатывается на всю квартиру собеседника. — Мои птички нащебитали, что это дело пойдёт в гору, если одна рыжая ведьма выдохнет и не будет относиться к категории парнокопытных как к своим детям.       Гермиона приподняла бровь и усмехнулась. — Не знаю про твоих птичек, но у моих явно имеются петлички и опасный клюв, Малфой. И если ты можешь показывать своё безразличие к другим, это не значит, что у тебя нет чувства сострадания. — Тогда это всё объясняет. — послышался звук зажигалки. — Ты открыто демонстрируешь сострадание, и оно распространяется на всех парнокопытных, даже на бывших. — в конце он явно не старался скрывать иронии в интонации.       Грейнджер нахмурилась: — Рон? — Ну, он бы точно не отказался от пару слов сострадания, — сказал Драко, легко фыркнув. — Тот самый роноподобный кентавр, который вечно застревает между решением и ленью. — Он не кентавр! — резко, но с едва скрытой улыбкой ответила Гермиона, перекатившись на диване, и теперь животом лежа на диване. — На первый взгляд нет, — согласился Драко, — но если присмотреться, этот ронский вид и повадки, — она видела перед глазами его ухмылку, — тот же самый гордый хвост и склонность стоять на месте, пока всё вокруг решает кто-то другой… Ну, ты понимаешь. — Ты смеешься, — сказала она тихо, ковыряя ногтем обшивку светлого дивана — А я просто наблюдаю за тем, как он пытается… плыть по течению. — И не замечаешь, что иногда это выглядит как попытка угнаться за кентавром? — приподнял бровь Драко, выходя с балкона. Гермиона вздохнула, позволив себе лёгкую улыбку. — Возможно, — признала она, — но зато он твёрдо идёт своим путём. Даже если этот путь иногда похож на странное галопирование. — Галопирование, говоришь… — Малфой сделал вид, что обдумывает фразу, и на пару секунд повисло молчание на проводе. — звучит вполне по кентаврски.       Грейнджер закатила глаза. — Ты невыносим. Почему мы обсуждаем моего бывшего и кентавров в одной связке телефонного разговора? — Потому что у них может быть общее родословное дерево?       Если бы Малфой сидел сейчас напротив неё — в него уже летела подушка. — Шучу, — в его голосе легко угадывалась улыбка. — Почти.       На том конце провода послышался короткий выдох — словно он откинулся на спинку кресла. — Что ж, дела парнокопытных — не основная причина звонка. — И что же тогда тебя сподвигло отставить аристократический режим сна и набрать мне? — в голосе прозвучало искреннее любопытство. — Наблюдательность, — протянул он. — И календарь. Завтра четырнадцатое, Грейнджер. — пауза, будто Малфой раздумывал, правильно ли подал свою информацию. — День, когда мир коллективно сходит с ума по поводу любви. — Ты звонишь, чтобы процитировать поздравительную открытку? — Время на часах близилось к часу ночи, поэтому для Грейнджер выстраивать причинно-следственные связи было невмоготу. — Я звоню, чтобы предложить тебе не проводить этот вечер с отчётами и Фенриром, — спокойно ответил он. — В баре на Диагонах. Без сердечек на запотевших окнах и роз из салфеток. Максимум — приятная музыка и хороший собеседник. Гермиона нахмурилась. — Ты серьёзно? — Удивительно, но да. — В голосе мелькнуло что-то мягче привычной интонации. — Я подумал, что тебе не помешает сменить обстановку. А мне — компания, которая не будет спрашивать почему я не привёл пару. — А если я скажу, что у меня работа? — осторожно. Гермиона не до конца понимала посыл этого приглашения: встречать праздник всех влюблённых в далёком баре, да ещё и с министерским коллегой. Та же Гринграсс, например, куда органичнее смотрелась бы в роли дамы сердца Малфоя, пусть даже всего на один вечер. Возможно, Астория бы воспользовалась той акцией из кафетерия. — Тогда я скажу, что ты уже несколько месяцев ходишь на неё пешком, — отозвался он почти невзначай. — Значит, умеешь делать выборы не самые очевидные.       Она замолчала. Где-то в квартире щёлкнули часы. — Это приглашение? — наконец спросила она. — Это предложение, — поправил Малфой. — Без обязательств. Просто… выйти из кокона. Хотя бы на один вечер.       Гермиона посмотрела на тёмное окно, в котором отражался мягкий свет торшера. — Я подумаю. — Я знал, что ты так скажешь, — усмехнулся он. — Бар открывается в восемь. Если решишься — я буду там. — А если нет? — Тогда я всё равно выпью за твоё здравомыслие, — легко ответил он. — И за кентавров. На всякий случай.       Гермиона оборвала связь, выключив дисплей телефона и оставив квартиру в полной тишине. Но голова таким порядком не могла похвастаться.       Как давно Драко Малфой перерос из несносного однокурсника, вечно сующего свой аристократический нос в ненужные дела, в неплохого товарища и друга? Вообще-то он был рядом давно. Их дружба — странная, почти невозможная, началась после войны, когда оба оказались слишком уставшими, чтобы продолжать ненавидеть. Сначала — редкие разговоры по работе, после пошло кофе «по делу», а за ним и привычка созваниваться друг с другом. Они принимали их взаимоотношения спокойно, можно сказать, даже хорошо, ведь когда эмоции и события будней захлёстывали с головой, каждый нашёл в их дружбе свой островок тишины.       Ничего ведь не случится, если она после восьми вечера решит забежать на час-второй в бар? Вряд ли вечер с Малфоем пройдёт с такими же разношёрстными размышлениями, что посещают её на едине с собой.       Торшер всё также отдавал тёплым светом.