‘я вижу тебя полностью’

Утро в кампусе пахло крепким кофе и мокрым асфальтом. Дженна Ортега вошла в аудиторию ровно в 8:00, её каблуки отбивали сухой, властный ритм по коридору. Она поправила свои очки и раскрыла журнал, едва удостоив взглядом сонную толпу студентов.Для Эммы Майерс это был сигнал к началу жизни. Пока остальные мучительно пытались разобрать лекцию о композиции, Эмма жила в своём мире. Она обожала детали: как Дженна прикусывает кончик ручки, когда задумывается, как тонкая прядь волос вечно выбивается из строгого пучка, как её пальцы в чернилах оставляют следы на полях методичек.Эмма была художницей,а её главной музой, проклятием и тайной была профессор Ортега. На коленях Эммы всегда лежал старый скетчбук. Пока рука механически записывала термины, сознание рисовало линии скул и глубину ее карих глаз. Сегодня Эмма ловила свет: осеннее солнце падало на лицо Дженны, делая её строгий образ почти мягким. Карандаш летал по бумаге, вырисовывая знакомый профиль. Эмма так увлеклась, что не заметила, как в аудитории воцарилась тишина. — Мисс Майерс? — голос Дженны прозвучал совсем рядом. Эмма вздрогнула. Сердце ушло в пятки. Она не успела захлопнуть альбом как тонкие пальцы профессора уже легли на край страницы.Дженна замерла. С листа бумаги на неё смотрела она сама: не строгий педагог, а девушка с глубоким, почти интимным взглядом, пойманная в моменте искренности. Рисунок был выполнен с такой любовью и точностью, что отрицать чувства автора было невозможно.Дженна медленно подняла взгляд на Эмму. В аудитории, казалось, стало нечем дышать. — Задержитесь после пары, — тихо произнесла Ортега, не отрывая глаз от портрета. — Нам нужно обсудить вашу... технику. Когда последний студент скрылся за дверью, тишина в аудитории стала почти осязаемой. Дженна медленно подошла к первой парте, где, вцепившись в ремень сумки, замерла Эмма. Скетчбук всё еще лежал открытым — немой свидетель тайного обожания.Дженна провела кончиками пальцев по бумаге, словно проверяя, не размажутся ли графитовые тени. — Вы очень внимательны к деталям, Эмма, — голос профессора потерял лекционную строгость, став непривычно низким. — Здесь, под левым глазом... вы нарисовали крошечную родинку. Я обычно скрываю её консилером. Как вы заметили? Эмма сглотнула, чувствуя, как щеки обжигает румянцем. — Я... я просто долго смотрела, — выдохнула она, не в силах врать. — Когда вы объясняете материал, свет падает так, что... всё становится заметным. Дженна наконец подняла глаза. В них не было гнева или насмешки — только странное, колючее любопытство. Она сократила расстояние, наклонившись чуть ближе, так что Эмма почувствовала тонкий аромат её парфюма с нотками амбры и горького шоколада. — Значит, пока я рассказывала о «Золотом сечении», вы занимались моим лицом? — Дженна захлопнула альбом, но не отпустила его. — Вы понимаете, что это крайне непрофессионально? И что теперь я не смогу спокойно вести лекцию, зная, что ваш карандаш следит за каждым моим движением? — Извините, — прошептала Эмма, опуская голову. — Я больше не буду. Дженна на мгновение задержала руку на обложке, а затем медленно пододвинула скетчбук обратно к девушке. — Не будете? Жаль. У вас редкий талант видеть то, что другие стараются спрятать. Она выпрямилась и вернулась к своему столу, начав собирать документы, но перед тем как Эмма успела дойти до выхода, Дженна добавила: — Приходите завтра пораньше, Майерс. Мне нужно... еще одно пособие для курса. И я хочу, чтобы его нарисовали именно вы.