пропасть

годжо, щурясь, замечает, что сугуру снова молится. кажется, бормочет что-то себе под нос, пока, усевшись на старое дряхлое кресло, пялится куда-то в потолок. там — люстра в пыли и вязь паутины; никто и никогда, кажется, не интересовался в этой квартире уборкой. конечно, ведь эта квартира принадлежит ему — годжо — уже несколько лет. тошнит.  — ты там как? надо же, перестал молиться. тихий бубнёж, похожий на копошение муравьёв в грязи, прекратился и перестал давить на мозг, на воспалённые алкоголем виски. годжо мычит неопределённо и тычется носом в ведро. благо, что пустое; благо, что его ещё не выворачивало. — всё путем. — голос звучит глухо и смешно, скача внутри ведра, и сатору пробивает на смешок. тут же снова хочется блевать. блять, даже возможность посмеяться уже доставляет неприятные ощущения — про сладкое, так им лелеемое, даже думать страшно, ведь желудок наверняка свернёт в маленький уродливый бумажный комочек.  надо было выкинуть ту последнюю бутылку. — врёшь же.  сугуру подобрался тихо, словно кошка. прохладной ладонью убрал чёлку с лица и погладил по голове, а следом прихватил белоснежный бардак заколкой — нет, не весь, конечно, а только то, что удалось словить; некоторые пряди упрямо щекочут кончик носа, вызывая непреодолимое желание заёрзать и сдуть их в сторону, но боязнь получить новый спазм ощущается сильнее.  правда довёл годжо до дома. правда остался. даже молился, но ради него ли? блять, вот бы ради него. что там? спасение души? нет, с ним такого, конечно, никогда не случится, но… было бы круто знать, что сугуру не похуй.  настолько не похуй.  — я оставил твои кеды в раковине. — сугуру приседает рядом, касаясь коленями ковра. сатору тут же хмурится, думая о том, что это худшее его решение за сегодня — он ведь сам на ковре вот так, коленями, последние минут пятнадцать, и их ебануто печёт. чужая рука снова гладит волосы, пальцы обводят висок. — им пиздец. сатору лающе хохочет. пиздец. где гето сугуру, его помешанный мальчишка, пахнущий ладаном и воском от церковных свечей, и где пиздец?  — пиздец — это ты. когда так грязно открываешь рот. голова идёт кругом, цветастые занавески плывут волнами. а может, их узор всегда был волной? сатору не ебёт — сатору здесь не бывает; он проводит время головой на чужих коленях под монотонное чтение молитв, он мешается под носом, когда чужие руки пытаются приготовить им завтрак на двоих. и обед, кстати, и ужин — тоже. мешается. мотыляется там, перед носом, как крестик у сугуру на крепкой шее, когда он решает поотжиматься прямо в гостиной. шарахается по узкой кухне туда-сюда, постоянно получая лёгкие шлепки ладонью по пальцам, когда пытается стащить кусковой сахар из пачки, чтоб сгрызть его вместо завтрака.  они друг другу — кто? друзья. блять, друзья. под кожей от этой мысли чешется и колется.  — нет, сатору. — гето тяжело вздыхает, снова приглаживая его волосы. сатору вскидывает голову, чтобы увидеть его удивительно глубокие глаза в самом их неприглядном — как для человека со столь приличной репутацией — виде. взглянуть внутрь и увидеть жидкий, как разлитые чернила, зрачок, что плывёт по всей радужке, проглатывая в себя весь фиолетовые цвет. — пиздец — это ты. сатору думается, что он сошёл с ума. сатору думается, что таким смелым, как сейчас, он никогда не будет. шторы всё ещё плывут мерзкой волной.  — ты молился обо мне? сугуру улыбается кисло и нехотя, но нежность — робкая и неловкая, стыдливая — скользит по его губам и даже касается глаз, заляпанных чем-то тёмным и неприглядным. она там такая лишняя, такая несуразная, но всё равно туда рвётся. пальцы сползают с виска вниз, гладя мимолётно щёку, и мягко обхватывают подбородок. сугуру шепчет: — каждый день. всегда.  сатору, задержав дыхание, цепляется взглядом за вылезший из-под ворота крестик. ухватить бы его губами в более занятной обстановке и…  или лучше сугуру пусть хватается губами за тот, что в его — сатору — мочке?  когда-нибудь. если сатору, конечно, выползет из своей квартиры живым, не оставив в этом ведре не только остатки алкоголя и закусок, но и свой желудок, и свою душу, и что-нибудь ещё. хотя душу — её с чего? она уже давно гуляет где-то меж ладоней сугуру и его глаз, даже если он об этом не подозревает.  хотя, раз его тихие молитвы — ему, а пальцы гладят дрожащий подбородок, а колени стоят рядом с его на этом отвратительном ковре в его пыльной забытой квартире… может… может, она уже и не гуляет вовсе? может, сугуру её уже давно себе куда-то запрятал? — эй, сугуру. — годжо поднимает глаза выше, чтобы взглянуть на лицо. всё такое же спокойное, как и прежде. словно он и не переставал читать свою глупую молитву. — м? — чужие глаза смягчаются, глядя в его лицо. — ты бледный. пальцы — эти невъебенные пальцы, которым место где-то сильно ниже, которые бы ловить взглядом исчезающими под узко затянутым ремнём — так не вовремя ложатся на губы, сбегая с подбородка. годжо криво ухмыляется, превозмогая головную боль от столь тупого и бессмысленного сейчас движения; кончиком языка специально задевает чужую кожу, лижется мелко, как котёнок.  сугуру не кривится; сугуру не противно. так зря.   крестик перестаёт качаться. — разложишь меня на аналое?  тихий хохот случается раньше, чем в ужасе распахнутые глаза; пальцы держатся у губ дольше, чем ожидалось, и годжо даже успевает прикусить самый кончик прежде, чем сугуру отдёргивает руку. выглядит неверящим и позабавленным разом.  — ты — ебанутый.  — но ты за меня молишься. сугуру, прикрыв глаза, кивает. он выглядит усталым, он выглядит так, словно знает, что годжо — его билет в никуда, его проводник к тем самым ужасным уголкам, в которые никогда не стоило бы заходить и даже просто заглядывать.  но он — всё ещё — готов за него молиться. и всё ещё трётся своими коленями о тот же ковёр.  и это ужасно, но сатору ничего с собой поделать не может. ему сводит всё внутри от мысли, что однажды сугуру, захлёбываяь своим голосом, не сможет возразить на пойманный губами крестик; его прибивает к полу, размазывает жвачкой по ворсу, от того, что сугуру — правильный, даже почти праведный — что-то в себе надламывает ради него. ради пиздеца. ради ебанутого.  — но я за тебя молюсь. так, словно подписывает себе смертный приговор. словно закрывает себе все пути кроме того, что ведёт к падению. — тогда, надеюсь, я не оставлю в этом ведре желудок, и… — годжо, пожмурившись, сжимает в ладони чужую, так вовремя подставленную. он всегда здесь, всегда рядом. и он — годжо — точно его, такого близкого, утащит куда-то в ад одной своей близостью. спазм подкатывает к горлу, — и ты трахнешь меня прямо под иконами над своей кроватью. сугуру, кажется, хочет что-то сказать. сугуру, кажется, сжимает его пальцы в своей ладони слишком сильно. сугуру, кажется, глотает невысказанные слова там же, где почти их выплюнул.  годжо выворачивает.