погрешность

они знакомятся в пятом классе, когда ваня переезжает в коктебель к матери, наконец-то нашедшей стабильную работу, и приходит в их единственную печально-серой плиткой отделанную школу. пятый класс у них тоже один, поэтому шанса избежать друг друга у них не было. возможно, именно константин анатольевич в будущем позаботился о том, чтобы город разросся до размера минимум двух классов в параллели. на случай, если и хенкины, и кисловы продолжат размножаться. первого сентября ольга васильевна, вышедшая к ним учительницей работать чуть ли не на следующий день после защиты диплома, отправила ваню за третью парту, к боре. она думала, что его сдержанность сбалансирует кисловскую гиперактивность, которую она сразу подметила, несмотря на крохотный преподавательский опыт. хотя — в случае вани — понять было нетрудно. не каждый одиннадцатилетка за короткий ответ на вопрос "расскажи ребятам о себе" успеет произнести слово "пиздец", а сразу за ним "бля, сорян". к тому же, другое свободное место было рядом с ритой, а косички у неё уже тогда были длинные. такое соседство дисциплине пятого «а» явно не поспособствовало бы. ольга васильевна выбрала, как ей тогда казалось, меньшее из зол.   взбалмошный одиннадцатилетний ваня перспективе быстро со всеми через борю познакомиться был очень рад. он сразу понял, что хенкин мальчик прилежный: со всеми в классе подобие дружбы водит, домашку относительно неплохо и стабильно выполняет; пенал у него в рюкзаке лежит все пять дней в неделю, а ластик в нём с человеком-пауком. такой в их единственной на весь город канцелярке не найти, ваня знает. боря казался ване серединным — прямо как их третья парта — вариантом для общения. с ним не должно было возникнуть проблем. по-крайней мере, ване-пятикласснику казалось именно так. ольге васильевне — тоже.   с годами она всё сильнее будет убеждаться в том, что это ощущение было ошибочным. борина личность раскрылась с приходом вани, и с каждым годом она узнавала все больше нового о — в прошлом — спокойном и рассудительном мальчике. оказалось, что хенкин — больше чем покладистость и безоговорочное соблюдение правил, и ольга васильевна этому втайне радовалась. но проще для нее было бы ритины слезы на перемене вместо обеда раз в пару дней утирать и говорить, какие мальчишки дураки. что ваня еще одумается и прибежит извиняться, или хотя бы шоколадку в портфель подкинет. пацаны просто дольше девочек растут, особенно умом. это было бы легче, чем стабильно раз в неделю приходить к директрисе на ковер и после томного, полного осуждения вздоха, во всех красках выслушивать, что же на этот раз вытворил кислов с хенкиным на пару. ольга васильевна с их проделками смирилась сильно раньше остальных преподавателей. еще тогда, летом перед восьмым классом, когда эта парочка в лагерной столовой друг другу каждый раз соль в чай подсыпала, она поняла, что бороться бесполезно.     — слышь, кислый, ты че мне там намешал? взгляд у тебя мутный. — ты должен угадать, — подмигивая — или прищуривая глаз от солнца — говорит ему четырнадцатилетняя версия вани, совсем недавно ставшая кисой. хэнк к этому погонялу привыкнуть не успел, за что получал затрещину минимум раз в день. так киса и стал ассоциироваться у бори с болью. хэнк принимает участь со смирением и делает из дурацкой столовской чашки большой глоток. морщится немного, но не так, как ваня после компота с мазиком десять минут назад, поэтому мысленно оставляет за собой победу в тринадцатом дне их лагерного соревнования. даже после экватора смены они не устали притворяться барменами, поэтому в ход шли вещи более изощренные, чем соль. — это приправа для дошика? ты его когда сожрать успел, сволочь? еще и мой любимый острый, — борю искренне обижает, что ваня с ним не поделился и он намеревается его как минимум до вечерней дискотеки игнорировать. дальше — как пойдет. потому что кису весь лагерь обожает и диджей в лице тогда еще незнакомого им гены к его запросам прислушивается. иногда даже музыку с матами врубает. боря уж очень хочет сегодня "ненаход", вышедший пару недель назад, послушать. ему без ваниного обаяния этого не провернуть.   в семь вечера, пока все заняты сборами на дискотеку и, по-классике, обсуждением анжелки, хэнк ваню в коридоре вылавливает и в их комнату за руку утягивает. в ответ на кисин вопросительный взгляд он ему свой худос протягивает. — можешь до конца смены в нем ходить, только "стопкран" у гендоса попроси сегодня. — не делай ты свой взгляд кота из "шрека". я бы так и так его врубить попросил, но за подгон спасибо, — коронной ухмылкой стреляет в него ваня и сразу трешер натягивает, завязывая шнурки на капюшоне бантиком. — мы же ок? — встревоженно спрашивает боря, пальцы на левой руке заламывая. вместо ответа киса его шею левой рукой в объятии обвивает и дверь ногой пинает. в его понимании это нормальный способ ее открыть. ванино тихое, но все равно успокаивающее "забыли" хэнк сквозь всесторонние крики их отряда слышит с трудом, но оно все равно на него магически действует.   это, кажется, была последняя ссора, решенная ими без участия кулаков. в будущем они и по более всратым причинам о челюсти друг друга костяшки стирать будут.   как классный руководитель, ольга васильевна выбрала путь наименьшего сопротивления. она стала немым наблюдателем, иногда сменяющим роль на болванчика, кивающего на все директорские "поговорите с кисловым!" и "надеюсь, родители хенкина будут проинформированы о его неподобающем поведении?" номер бориного отца ольга васильевна набирала редко. в ней, несмотря на непоколебимость, сросшуюся с ее мягкостью за годы преподавания в средней школе, еще было место для жалости. она этим не гордилась, но и худшим качеством в своем арсенале не считала. у нее имелось представление о том, каким суровым может быть полицейский в роли родителя, поэтому звонила константину анатольевичу она только в случае крайней необходимости. например, когда хенкин и кислов наносили школьному имуществу ущерб, на восстановление которого требовалось больше, чем их триста рублей и полторы пары рабочих рук на двоих. и те — борины.     дома хэнк почти всегда приторно хороший, настолько, что ваня бы ни за что не поверил в его поведение. боря, как примерный сын, и маму перед выходом в щеку чмокнет, и отцу перед работой удачи пожелает. даже оксанкины шмотки в дни соревнований через весь город таскать будет безотказно. но это — не в счет. ее ни киса, ни боря к типичным представителям семейства хенкиных не относят, она — особенная. поэтому они на пару каждое выступление оксанкиной команды в календарь заносят и никогда их не пропускают. ей они говорят, что им просто нравится позорить ее выкриками, легко отражающимися от плиткой выложенных стен бассейна. признать, что оба оксану просто-напросто любят, оказывается слишком трудно, неподъемно даже. язык спазмом пробирает до онемения от одной мысли, что такое можно вслух произнести по отношению к кому-то. она с них этого не спрашивает, потому что сама не лучше: ее пик проявления чувств к мелким — простить долг за пиво и раз в месяц перед отцом прикрыть. один раз, жутко опоздав, киса с хэнком искрясь улыбками встречают оксану уже после окончания соревнований, на выходе из огромного здания бассейна. у нее грудь вздымается слишком часто, глаза красные, да и в целом она какая-то незнакомо грустная. они знают, что оксана после выступлений обычно больше на ангела похожа и даже шагает как по воздуху, легкой проступью, но ничего не спрашивают. списывают на сложное выступление, после которого дыхалка по-долгу восстанавливается, на хлорку и обиду на их опоздание. когда оксана расскажет им правду о произошедшем той весной, уебке-рауле и нежелании от ребенка отказываться, каждый сочтет это исключительно своей ошибкой.     вне просторной квартиры боря словно вдыхает полной грудью. ему дышится легко где угодно: на базе, в насквозь прокуренной зуевской квартире, даже в катакомбах, но не в месте, именуемым домом. отходя достаточно далеко, чтобы из окон квартиры не было видно ни единой блондинистой кудряшки, хэнк возвращается к себе. иногда это происходит резко, и киса практически на физическом уровне ощущает, как его укачивает от резкой перемены и подкидывает будто на американских горках. так, что жопа от сидушки отрывается и на мгновение кажется, что смерть уже приветственно косой машет. чаще процесс возвращения занимает время. в такие дни боря долгие, бесконечно тянущиеся медовыми каплями минуты тихий, как еле ощутимый майский ветер. итог у этих перемен всегда один: хэнк расслабляется и может позволить себе не сидеть взвинчено на нескончаемом нервяке, а посмеяться с откровенно глупой шутки или отвесить её самому. ваня на эту версию бори смотрит как на музейный экспонат. и лелеет его также, вдруг украдут. даже лувр, вон, обнесли. кто мешает борю у вани похитить? если бы хэнка можно было запаролить, киса бы извратился, не поскупившись даже на ублюдскую двухфакторную аунтефикацию. он боится, что однажды боря константин-анатольевической закалки поглотит его хэнка, и он больше не вернется. поэтому на выходных киса утягивает его то к себе домой, то на сомнительную тусовку. или просто пошляться по городу с пивом, когда на улице тепло, и с водкой, когда холодно.   они сидят у вани третий день и боря крылья расправляет все сильнее: киса прохладный воздух от их шевеления уже чувствует кожей обнаженных запястий и лодыжек. он непозволительно много думает о том, что если бы константину анатольевичу в его поганой ментовке дали отпуск на день подольше, ему бы удалось хэнка во всей красе лицезреть. правда волосы после ветряных волн распутывать пришлось бы, но ваня готов идти на жертвы. после суток беспрерывного проигрыша "следа" на фоне они решают переключить классику на что-нибудь другое. по итогу останавливаются на трех сериалах и хэнк заходит в телегу, чтобы скинуть ване стикер с игральным кубиком. это надежно, они давно методом проб и ошибок выяснили, что это самый быстрый и безболезненный способ принять решение. до кровопролития всего пару раз доходило.   — так, выпало три, — говорит боря и лезет к ване, на телефоне которого расписаны варианты. парный вздох полный разочарования раздается с разницей в секунды полторы. выпал сериал, который никто из них смотреть не хочет, они его чисто для честности внесли: чтобы нейтральная территория была — как мел в их трио. — давай перекинем? — ваню честность заебала быстро. — не, кис. не по-пацански это. врубай давай, — боря противится для баланса вселенной и скорее по привычке, в ожидании предложения решить все классическими каменцами. он очень удивляется, когда киса без возражений тянется к подоконнику за ноутом.   в итоге "трассу" они смотрят прилипнув к экрану и почти не разговаривая, только иногда на паузу ставя. обычно чтобы сгонять покурить, отлить или приготовить пожрать, но пару раз перерывы затягиваются. киса ничего конструктивного не высказывает, только бесконечные пиздец-сука-блять и сравнения хэнка с героем-психопатом в нефорских шмотках, подозрительно на него похожего: "вы реально один в один, может ты тоже девок воруешь? и мои лонги." боря говорит больше. про то, какие там нереалистичные менты и про похожие отцовские дела. киса сначала его ментенышем называет и шутит много, а потом осознает, что его от сказанного хэнком мурашит сильнее, чем от происходящего на экране, хотя визуальная составляющая отсутствует. у вани просто воображение на редкость богатое, а еще боря своим томным голосом пугающе подробно обо всем рассказывает. как в "криминальной россии", которую киса иногда перед сном на фон врубает.   — а ты откуда так много знаешь, небось сам кого пришил уже, мм? — шутливо спрашивает киса. — отец по выходным рассказывает часто, — боря свой затравленный взгляд поспешно опускает, но ваня, конечно, замечает. хэнк это знает, как и то, что киса не спросит, — это традиция. у него видимо крышак едет в одного с этим жить, — поджимая губы поясняет он. — а вам, типа, с этим жить в кайф? вместо сказки на ночь про маньяков отшибленных слушать? даже макс корж бы охуел, — возмущается ваня. — он это только со мной обсуждает. хотя боря и просит отца истории с работы пореже рассказывать, особенно в таких подробностях, тот не прекращает. считает это необходимой частью своей потрясающей программы по взращиванию и порабощению собственного сына. ваня по изменению голоса чувствует, как тучи над переливающимися золотом кудряшками сгущаются и своей тяжелой тенью прячут от него хэнковы веснушки, поэтому ничего больше не спрашивает. даже не отвечает, молча на плей большим пальцем левой ноги нажимая. — ты мерзкий, — смеется на это боря и спешно руки вскидывает, защищаясь от летящего в него читоса. тучи спешно меняют направление, разворачиваясь в сторону форточки. так их.   по окончании выходных ваня загорается идеей увезти хэнка куда-нибудь хотя бы на пару дней, чтобы узнать, какой он — освобожденный от домашних оков боря. ему не терпится на него с прямой спиной и белоснежными перьями посмотреть, рукой по ним провести, погладить. он из птиц только голубей как-то на манер котов тискать пытался, потом пришлось уколы от бешенства делать. для профилактики. у хэнка отвратительный отец и это для вани не ново. как говорится, есть две беды: то, что отец ушел за хлебом, и то, что он — не. что кису удивляет, так это абсолютная доброта и чуткость бориной матери. ваня, годами наблюдающий за этой семейной идиллией, так и не смог понять, как так получилось. откуда взялся этот невероятный симбиоз. для себя киса пришел к выводу, что оксанка залетная, а анатолич не совсем мудак. ей он этого не скажет, потому что такой ошибки себе никогда простить не сможет. оксана, вообще-то, кисиной теткой притворялась и из кабинета директора его годами забирала. каждый раз, когда им с борей говорили, что без родителей домой они не уйдут, она сначала заходила за братом как оксана хенкина. потом, пока младший стоял за углом школы, она возвращалась обратно — за ваней, но уже с цветастым платком на голове и без пальто, которое хэнку в руки сплавляла. три года прокатывало, а потом сошло на нет, когда школьная администрация смирилась с отшибленностью двух восьмиклассников и перестала предпринимать попытки перевоспитания. так, оксана, по неудачному для нее стечению обстоятельств, стала и ваниной сестрой тоже. он разрешал ей подолгу себя обнимать, тормошить за плечи по утрам, тискать как бездомного кота и пробовать свои парикмахерские способности на его драгоценных волосах. оксана даже как-то сделала кисе маникюр, после его неловкой просьбы шепотом. это осталось между ними и стенами ее комнаты. она тогда, к ваниному удивлению, не орала на него за то, что гель лак пришлось снять через десять минут после нанесения. только глаза закатила и цокнула для приличия, а уже через секунду губы понимающе поджала и брови изломила как студентка театрального с зачёткой полной «отлично». ваня этого оксанкиного взгляда испугался настолько, что следующую неделю скашивался с предложений бори зайти к ним. с того самого момента киса боится на это идиотское понимание в ее глазах ещё раз напороться, потому что не уверен в том, что из него не хлынет так, что никакая дамба не спасет. в том, что у него над головой нет радужной растяжки напичканной его же мыслями ваня тоже не на сто процентов уверен. где-то на пятьдесят один. он, всё-таки, реалист. в любом случае, киса такой экспириенс вряд ли переживет и придется экстренно придумывать как себя убить. в спешке он обязательно сотворит хуйню и у него либо ничего не получится, либо он умрет по-идиотски и на пропускном контроле в рай над ним жестко постебутся. этой позорной прожарки ваня не переживет тоже, а как убить себя, когда ты физически уже мертв, он еще не изучил. не пригождалось. возможно, это станет его ближайшей гиперфиксацией. чисто на всякий случай.   хэнк не был похож на своего отца от слова совсем. ваня вслух в этом, вероятнее всего, никогда не признается. не потому что слабину давать не хочет, а потому что боря обязательно будет припоминать это следующее десятилетие. киса не настолько идиот, чтобы оружие против себя хенкину прямо в руки давать. даже младшему. дело всё-таки в слабине. но, справедливости ради, ваня сторонник самоубийства, а не наема по собственную душу. а боря, из всей своей немногочисленной семьи, был чертовски похож на маму. своей чуткостью и борьбой за справедливость, но не по-ментовским понятиям. по-человечески. хэнк с мамой были как две капли воды со своим дурацким, одним на двоих умением прощать всё и всем. это ваня на собственной шкуре просек. даже нежно-любимая ваней оксана, к которой он подлизывался гораздо больше, чем к ее младшему брату, не стерпела бы всех его психов, а боря — да. он прощает кису, как марина — старшего хенкина. ваня к этому сравнению как-то с бодуна пришел и оно ему совершенно не понравилось, но продолжало назойливой мухой жужжать у уха. сколько не отмахивайся руками и кухонным полотенцем — не исчезнет.   и хотя первое время кисе искренне казалось, что боре просто по-барабану и он бесчувственный, сильно позже выяснилось, что хэнк чувствует много и штормяще сильно, просто иначе. не выворачиваясь наизнанку, оголяя и гиперболизируя каждую мелочь и эмоцию, как ваня. боря чувствует протяжно и глубоко внутри. за семью замками, ключи от которых были беспощадно проебаны им самим, поэтому в какой-то момент он в этих чувствах захлебываться начал. даже у хэнковой души, как оказалось, дно не бесконечное. на прощения кисы места там точняк скоро хватать перестанет. боря начнет оттуда все ненужное, сортируя, выбрасывать; поймет, что самым бесполезным все это время был ваня. еще и раскинулся чуть ли не все свободное место заняв. киса, со своим математическим складом ума на уровне третьего класса, пришел к выводу, что если его чувства умножить на два, это, возможно, приблизит его к тому, что испытывает хэнк. ваня все еще не знает наверняка. боря изучению нелегко поддается, противясь активно, буквально кису выпинывая своими отказами по душам разговаривать. киса вынужден мелкими, с точностью хирурга выверенными шагами бродить по темным коридорам хэнковой души с единственным источником света в виде барахлящей зажигалки, на пятнадцатилетие подаренной геной. в заключение этого исследования ваня следует единственной истине, в которую верит: "что у трезвого на уме, то у пьяного на языке". у вани это марки, а у бори?   в ване четыре пива, егермейстер у кого-то под шумок стянутый и водка с остатками — не опять, а снова — чужого сока, предварительно уже намешаного с водкой. в боре все то же самое, только водку он почему-то с горла хлещет. киса причинно-следственную связь и на трезвую не вывез бы, а теперь — тем более без шансов. по литературе у него тройка, и та благодаря бориному великодушию с ответами на тест языком жестов их производства переданными. ваня кудрявую пьянь старается из виду не терять и держать в поле зрения, чтобы на проблемы не напоролась. и на какой-нибудь угол анжелкиного дома, каким-то ярым фанатом геометрии спроектированным. свои аппетиты по продажам приходится поумерить, потому что времени по углам с пьяными подростками зажиматься и их сотки задроченные пересчитывать в обмен на стафф у кисы нет. мы ведь в ответе за тех кого приручили. и на кого дрочили. в случае кисы ответственность за второе перевешивает. в три часа, порядком протрезвевшие боря и ваня выходят на пустующий балкон и со второго этажа огромного дома смотрят на рассеивающийся мягкой дымкой рассвет. молча курят мажорский чапман, неосмотрительно кем-то из богатых анжелкиных подруг оставленный на стеклянном журнальном столике в гостиной. с хэнком к этому моменту ничего плохого не случается и ваня считает это исключительно своей заслугой. оба на балконный парапет облокачиваются и с одного на двоих щелчка зажигалки прикуривают. — ну и дерьмище, — после первой затяжки выплевывает ваня, сразу после буквально сплевывая и попадая в бассейн, где помимо его харчка плавают чьи-то шмотки и бесконечные надувные матрасы всевозможных цветов.   хэнк его осуждающим взглядом быстро смиряет и усмехается, зубы показывая.   — хуйня, — соглашается он в итоге.   курить они продолжают, потому что совесть не позволяет сиги почти за триста рублей на ветер выкидывать. не по-божески это. боря закатом любуется и он в его лазурных глазах переливается делая их взгляд еще мягче, чем ваня привык. поэтому он смотрит. разглядывает его профиль, кудряшки по голове разбросанные хлеще, чем спагетти после взрыва на макаронной фабрике. у бори лицо раскрасневшиеся, словно закат его своей розовиной ласково чмокнул в обе щеки, или кто-то пощечин надавал поочередно. в обоих случаях — не ваня, а жаль. под взглядом кисы хэнк выуживает из кармана олимпийки филип моррис с красной кнопкой — ваня машинально облизывается — и сначала ему пачку протягивает.   — надо загладить эту парашу приторную, — объясняет боря свое предложение. глупый, думает ване не пришла в голову та же мысль.   с этим нескончаемым перекуром киса уже успел подумать, что хэнк с ним постоять подольше хочет. может, он в удушливый дом возвращаться не горит желанием. выбирает паровозить и легкие гробить. ваня — тоже. в комнате, на которую им расщедрилась анжела, дурацкая кровать. там слишком мягкий матрас и заправлена она скользким постельным бельем. оно намокает от летней повышенной влажности, липнет к телу и отпечатывается на коже всратыми полосками. не по феншую. ваня предпочел бы на борю лечь; у него плечи уж очень удобными для этого выглядят. да и с отпечатком бориса хенкина на щеке ходить не стыдно будет, наоборот — горделиво. пусть все знают и завидуют.   — на бисексуальный флаг похоже, — неожиданно для вани, подвисшего на рассматривании полос на бориных рукавах, шелестит этот самый боря, нерешительно пальцем в небо тыча.   ваня промаргивается и ощущает себя вырванным из контекста. и куда ему этот кусок пазла девать? таких цветов в его черно-белом наборе даже нет. он, признаться често, не думал, что хэнк знает, что такое бисексуальность. что у нее есть флаг — подавно. вполне возможно он думает, что это страна такая. ваня теперь к развитию борей этой мысли как по минному полю будет пробираться. ему не привыкать — он в сапера столько часов наиграл, что его наверняка уже окрестили рекордсменом. награду не выслали только потому, что ник у него был "кислинка". шестилетний ваня слишком любил эти конфеты, и в качестве доказательства принес компании славу. его награда наверняка в их офисе стоит. конфеты наводят на мысль и киса решает зайти издалека: с цветов. достаточно безобидно.   — ты... почему так думаешь? тут от него только розовый и синего чутка. с натяжкой, — на ментальных цыпочках подбирается ваня, стараясь не выказать свое удивление и вести диалог как обычно. — у меня уже несколько дней в башке только это. может, поэтому, — боря голову вскидывает и по сторонам зашуганно оглядывается. натыкается на ваню, почему-то расслабленного. — я не к тому, что я там что-то, просто, знаешь, у меня складывается ощущение, что мы все с рождения, ну... такие? — бисексуалы? — да, — боря нижнюю губу раз за разом зубами обхаживает и ваня хочет ему по рукам треснуть, а то удар в челюсть губу не спасет. — хуйню сморозил, да? давай ты притворишься, что не слышал, — умоляющие нотки в голосе заставляют кису резко взбодриться. — не хуйню. я, наверное, понимаю, о чем ты, — слова подбираются с трудом, но ваня напрягает извилины и продолжает. — ориентация, она же не константа анатольевна и может меняться с течением времени. как будто это неизбежно даже, — ему кажется, со стороны он звучит уверенно: умное слово с каламбуром в одном предложении умудрился, несмотря на стресс, поселить.   хрущев прям, только в кукурузу не стал бы вкладываться. в шестидесятые, конечно, не была так распространена синтетика, но анаша — да. альтернатива с натяжечкой, но ваня бы схавал. хэнк молчит по ваниным меркам слишком долго и он старается сдержать свои переживания и трясучку, которые очень скоро, блять, вырвутся наружу. боря его взгляда эти минуты избегает, а киса, в знак солидарности, отворачивается и пялит на облака, ища в них забавных сказочных зверей с тремя головами — как в детстве. когда хэнк наконец отвечает, ваня находит на небе пузатую жабу и машет ей рукой.   — ты правда так думаешь? — правда.   ваня маленький шаг в сторону бори делает, разводя руки в стороны с приглашением в свой безопасный кокон. боря медлит, ваня — нет. он бровь, как бы разрешения спрашивая, приподнимает, и слабого кивка в качестве ответа ему достаточно. киса хэнка обнимает, по спине поглаживает под аккомпанемент из шуршания олимпийки, бренчания металла ваниных цепочек и будильника "встаем, залупа", кем-то на колонке включенного на ядерной громкости. обязательно надо им все испортить. короткий тусовочный перерыв сделан и оставшиеся в живых бойцы, закинувшись полисорбом, найденым в аптеке у бабичей, продолжают пить. ваня эту ночь запоминает как самую короткую в году и самую важную — в жизни.   — нет, ты, блять, не понимаешь! — киса орет так, что пар изо рта от легкого зимнего минуса больше походит на густой дым. — не понимаю чего, кис? каково без батька жить? не понимаю, вань, ты прав. а ты не знаешь, что такое с моим отцом жить! — боря на мгновение сам удивляется внезапно возникшей хрипотце, отдающей явной обидой. — ты хотя бы можешь себе представить, что такое с ментом квадраты делить? это ад.   хэнк по карманам спортивок ладонями хлопает, надеясь там пачку нащупать и закурить в срочном порядке. какая-то излишняя искренность из него наружу рвется. он обычно картинку их образцовой семьи старается даже при ване поддерживать. не потому, что не доверяет — как раз наоборот. киса, своими точно в цель попадающими вопросами, ненароком ткнет не в ту рану, и из хэнка хлынут рекой семейные скелеты, в шкафу тетрисом уложенные. боря врать умеет, но не идеально. погрешность есть всегда и во всем. его погрешность это ваня кислов.   — да уж лучше такой, чем никакого, — ваня все больше убеждается — или убеждает себя — в том, что боря идиот. как можно сознательно отказаться от половины своей семьи? старший хенкин хоть и уебок — с этим киса спорить не собирается и даже пачку аргументов "за" прозапас в голове держит — но детей своих, вроде, любит. хэнк просто русской классикой за одиннадцатый класс конкретно передознулся; теперь все какому-то гипер-анализу подвергает и чересчур драматизирует. — давай махнемся, — боря грустно усмехается и спешно с темы съезжает, уверенный, что киса отражения вселенских страданий в его голубых глазищах не видит.   вечером, после расхода, приправленного их всратым прощальным рукопожатием, ваня не может перестать этот диалог в голове на репите прокручивать. как будто он годами упускал, что константин анатольевич, дающий кисе пизды, такой не только в рабочее время и ментовской куртке с именной нашивкой. приходя домой и оставляя ее на крючке в прихожей, он такой же. только двери там на два замка закрываются и протокол не сковывает. все это до вани дошло с задержкой. справедливости ради — в пару лет, но в рамках этого дня — в пару часов. спустя три последние сигареты из их с борей общей пачки, предусмотрительно тиснутой еще днем, и катку в доту под перекидывание их диалога из одного полушария мозга в другое вместо музыки на фоне. за это время хэнк написал ему четыре сообщения в телегу. ваня точно видел, потому что уведомления раздражающий вибрацией по всему столу раздавались и высвечивались на экране. отправителем значился «хенкин мл, 900 метров от вас». когда киса разблокировал мобилу, сообщений в чате было два.   «вот ты уебок без меня катаешь», 23:49 «спокойной ночи кис», 00:33   чего-то между явно не доставало.   — уебок, — бросает ваня своему покоцаному айфону в надежде на то, что он хэнковы удаленные ему покажет.   киса, так-то, может их и сам прочекать, но уж очень не хочется вторую ошибку за день совершать. он не уверен, что бориной всеобъемлющей любви к прощению на этот раз хватит. удаление сообщений он в ход пускал примерно никогда и кисе за это пару раз в ебыч прописывал, а теперь такие выкрутасы. у вани это кроме паники ничего не вызывает, даже желания хэнка в переобувании упрекнуть. это для него ново.