Июнь — это уже слишком поздно, точно.

Без бури, которая обычно отвлекала его от тревожных мыслей, Финни словно утонул в собственном несчастье. Прошло всего несколько часов с тех пор, как он видел Робина, но казалось — годы. Десятилетия. Тишина разъедала его изнутри. Кожа зудела от каждой мысли, что приходила в голову, и он слабо пытался от них отбиться. Нельзя было позволить разуму зайти туда. Он не посмеет потерять надежду так быстро. Он закрыл глаза, надеясь унять ноющее сердце, непослушный разум. Он представил себя снова на том цветочном поле — лежащим среди высоких стеблей травы, с рукой Робина в своей. Он мог бы любоваться им сколько угодно: никто не осуждает, никто не задаёт вопросов. Никто не говорит, что их любовь неправильная или менее значимая. Не было ничего, с чем Финни мог бы сравнить то, что чувствовал рядом с Робином. Ни одно воспоминание, ни одна мечта. Ни американские горки, ни ночные поездки, ни «лучший день в жизни». Робин был совершенно уникальным, отдельным опытом — вне всего остального в жизни Финни. И он бы умер, отстаивая это. Ничто не могло его заменить. Ему бы сказали, что он болен. Что с его головой что-то не так. Что Господь наставит его на путь истинный. Или что Иисус поможет ему пережить это, исцелит его. Но Финни просидел на этих церковных скамьях больше часов, чем мог сосчитать, и ни разу не почувствовал, чтобы его любовь к этому мальчику хоть на каплю ослабла. Он никогда не захотел бы оставить его и жениться на «хорошей девушке», которая родила бы ему детей. Он никогда не видел себя в этой самой церкви с маленькой семьёй, которую «должен» был создать. Скорее всего, он вообще больше никогда не увидит эту церковь. Он видел перед собой Робина. Все его метр шестьдесят восемь. Каждый чёрный волосок. Эти большие карие глаза. Каждый смешок и каждый хохот. Каждый занудный факт о фильмах, который он выпаливал. Каждый шёпот, предназначенный только для ушей Финни. Каждое нежное прикосновение пальцев и каждый шаг его ног. Каждые долгие объятия и каждую пролитую слезу. Каждую клетку. Каждый атом. Всего его. В идеальном мире он бы смело называл его своим. Кричал бы об этом с крыш, позволял каждому прохожему видеть их проявления любви. Рассказывал бы всем, кто готов слушать, насколько всепоглощающей и великой была его любовь. Хвастался бы тем, что второго такого Робина никогда не существовало и не будет. Но это был не идеальный мир. Если бы он был таким, Финни сейчас был бы там, где должен — в объятиях Робина. Он лежал бы у него на груди, а тот перебирал бы каждый завиток его волос. Подстраивал бы дыхание под его сердцебиение, чтобы чувствовать связь ещё сильнее. Переплетал бы их свободные руки и позволял теплу переходить от одного к другому. Вместо этого он сидел в зале ожидания с холодным, стерильным светом и жёсткими сиденьями. Дерево врезалось ему в спину, надавливая на распускающиеся синяки по бокам. Каждая минута тянулась вечностью. Он смотрел на часы раз сто. Воспоминания прокручивал — ещё столько же. Ничего не менялось. Ничто не сдвигалось с места. Он чувствовал себя застывшим. Чья-то рука легла ему на плечо, и он резко дёрнулся. Увидев лицо, позволил себе выдохнуть. Это была всего лишь Гвен. Лицо, знакомое ему всю жизнь. Он заметил печаль в её глазах и одновременно — запах контейнера в её руках. Больничная еда. От одной мысли о еде его тянуло вырвать, и он болезненно поморщился. — Финни, тебе нужно поесть, — Гвен старалась говорить тихо. Наполовину из-за мрачной обстановки, наполовину — из-за состояния Финни. Он отодвинул еду и, не поднимая взгляда, покачал головой. Как он мог что-то проглотить после того, что видел? Как мог позволить себе утешение, пока Робин лежал без сознания на каталке? Как мог смотреть на красный соус и не видеть кровь, заливающую всё вокруг? С неохотой Гвен села рядом с ним. Поставила контейнер себе на колени и прижалась головой к его груди. Давление на рёбра было болезненным, но ему ещё повезло — всего несколько синяков и царапин. Образ Робина до прибытия в больницу будет преследовать его вечно. Время текло, как тающий лёд. Часы ползли, и покачивание ноги Финни в конце концов усыпило Гвен. Он и сам был измотан, но ждал бы столько, сколько потребуется. Он не заснёт, пока не услышит хоть что-нибудь. Плохое или хорошее. Чтобы скоротать время, он пытался вспомнить всё. Проиграть каждый поцелуй. Успокоить бешено колотящееся сердце, замедлить дыхание. Его тянуло закрыть глаза и помолиться, но он не знал, принесёт ли это хоть какую-то пользу. Раньше не приносило. С чего бы сейчас? Он продержался до рассвета, с опущенными веками и ноющими боками. Каждый шорох заставлял его вздрагивать. Каждое движение напоминало, где он находится. Он ходил туда-сюда, переложив Гвен, чтобы она могла лечь. Каждый писк аппарата мог быть Робином. И тут он услышал это. Как голос ангела. Грубоватый голос мужчины с планшетом в руках; в глазах — усталость. — Он очнулся. Стабилен. Робин был жив. Робин. Жив. Финни не мог поверить своим ушам. Но глазам — смог. И хотя последний образ Робина пугал его до самой глубины души, этот — сорвал все эмоции, которые он так долго подавлял. В тот момент не существовало никого больше. Дрожащие руки обхватили торс Робина, заглушая рыдания в его плече. В комнате никого больше не было. Ни медсестры у двери, ни Гвен, которая всё слышала и пришла следом. Ничто и никто не имели значения, когда воздух не проходил через лёгкие Финни, и Робин дышал за него, даже сквозь боль. Ничто не имело значения, когда Робин обхватил его лицо и успокаивал, словно это Финни был избит и изранен. — Я думал, что потерял тебя. Я не могу тебя потерять. Ты обещал, что никогда не уйдёшь, ты должен сдержать обещание— — Ты меня не потерял. И не потеряешь, — прошептал Робин ему прямо в ухо, убирая пряди волос с его лица. Комната словно опустела, уступая место интимности. Медсестра тактично ушла — всё необходимое уже было сделано, Робин был в порядке. Гвен была где-то рядом. Финни чувствовал её присутствие. — От меня так просто не избавиться, — Робин огляделся, проверяя, нет ли лишних глаз, и мягко поцеловал Финни в лоб. Он бы хотел задержаться дольше, но они и так рисковали достаточно за один день. — Пообещай, что я тебя не потеряю. Пообещай, что не уйдёшь, — Финни смотрел на него снизу вверх. Линолеум был холодным под коленями даже сквозь джинсы. Возможно, он выглядел по-детски или жалко. Ему было всё равно. Он бы простоял на коленях рядом с Робином всю жизнь, не жалуясь, лишь бы его ладонь оставалась на его щеке. Лишь бы большой палец продолжал стирать слёзы ещё до того, как они упадут. — Обещаю. Я никуда не уйду, Финн. Не без тебя, — вздохнул Робин, прижимаясь щекой к макушке Финни. Финни слышал его дыхание, слушал его сердце. Это успокаивало. Доказательства того, что он жив. Что его Робин всё ещё с ним. Как и обещал. Может, ему следовало бы стыдиться. Стыдиться того, что он нарушил отдых и восстановление Робина, требуя утешения в том, на что тот не имел власти. Чувствовать вину за то, что они вообще оказались здесь. Но он не чувствовал ничего подобного. Не в объятиях Робина. Не пока тот шептал ему на ухо и гладил по спине. Не когда смотрел на него так, словно весь мир был прямо перед ним. — Я люблю тебя. — Я тоже тебя люблю, Фин. Te amaré por siempre. (Я буду любить тебя всегда.) Это была единственная константа в жизни Финни. Робин всегда будет его любить. В жизни и в смерти — о чём он не мог сейчас думать, но знал, что это правда. И он будет любить его в ответ.