Oscuro

***

Вторая неделя началась не со звука, а с ощущения — резкого, как порез бумагой. В пять утра мир вокруг поместья окрашивался в мертвенно-синий, почти чернильный цвет. Это были те самые часы, когда ночь уже издохла, а утро еще не успело родиться, оставив после себя лишь холодную, липкую пустоту. Будильник на прикроватной тумбочке — тяжелый пластиковый прямоугольник с ядовито-красными цифрами — издал сухой, дребезжащий щелчок. Чонгук проснулся мгновенно. Тэхён почувствовал, как матрас качнулся, когда тот сел, а затем холодный воздух комнаты тут же занял место под одеялом. Утренний ритуал превратился в немую пантомиму. Жизнь в пригороде требовала жертв, и главной жертвой был сон. Тэхён лежал с закрытыми глазами, слушая привычные звуки: шорох натягиваемой джинсовой ткани, металлический звон пряжки ремня, тяжелые шаги Чонгука по старым половицам. В кухне внизу заурчал старый холодильник, а затем по дому поплыл запах — густой, горький аромат кофе из жестяной банки. Этот запах был единственным мостиком, соединяющим их уютный кокон спальни с суровой реальностью рабочего дня. Чонгук вернулся в спальню через десять минут. Он сел на край кровати, пахнущий свежесваренным кофе и холодным октябрьским ветром, который уже успел просочиться сквозь щели в окнах. — Тэ — прошептал он, наклоняясь ниже. Его ладонь, огрубевшая от работы с металлом, легла на щеку Тэхёна, осторожно поглаживая кожу большим пальцем. — Я уезжаю. Телефон на тумбе внизу. Я позвоню, как только доберусь. Тэхён не открыл глаз, лишь поймал его руку своей, прижимая к лицу. Он чувствовал, как внутри него начинает ворочаться знакомое чувство — вязкое, как деготь, и тяжелое, как мокрый песок. Апатия. Она всегда приходила в моменты расставания, нашептывая, что без Чонгука он — лишь пустая оболочка в этом огромном, скрипучем доме. — Будь осторожен, — выдохнул Тэхён. Чонгук коротко, но властно поцеловал его в лоб, поправил одеяло и вышел. Тэхён прислушался. Входная дверь хлопнула — звук был коротким и окончательным, как выстрел. Затем последовал гравийный хруст под тяжелыми ботинками и, наконец, утробный рык «Форда». Машина прогревалась пару минут, выбрасывая в синий туман клубы сизого дыма. Затем — звук захлопывающейся дверцы. Этот металлический лязг поставил точку. Рокот мотора медленно удалялся, затихая за стеной леса, пока не растворился в тишине полностью. И вот тогда на дом навалилось это. Тишина. Она не была пустой. Она была тяжелой, физически ощутимой, словно кто-то выкачал из комнат весь кислород, заменив его густым вакуумом. Тэхён лежал неподвижно, глядя в потолок, где тени от голых веток деревьев сплетались в причудливые, уродливые узоры. Без присутствия Чонгука дом мгновенно сбросил маску уюта, снова превратившись в чужое, холодное пространство. Тэхён заставил себя встать только через час. Каждое движение давалось с трудом, мысли были вязкими, словно он пытался пробраться сквозь слой густого киселя. Он спустился на кухню, где в кружке Чонгука остался лишь темный ободок на дне и запах остывшего кофе — горький символ одиночества. Бам сидел в прихожей, у самой тумбы с телефоном. Его уши были прижаты, а хвост неподвижно лежал на полу. Он даже не подошел к Тэхёну за своей порцией завтрака. Чтобы заглушить нарастающее в груди дребезжащее беспокойство, Тэхён подошел к кассетному магнитофону, стоявшему на подоконнике. Пальцы коснулись холодного пластика. Клик. Кнопка поддалась с характерным металлическим щелчком. Послышалось легкое шипение пленки, а затем из динамиков поплыли первые аккорды «Only the lonely» Роя Орбисона. Тягучий вокал наполнил кухню. Эта музыка была создана для таких дней — серых, неопределенных, застывших в ожидании чего-то неизбежного. Под этот ритм Тэхён начал свою бесполезную борьбу с домом. Он взял тряпку и попытался протереть пыль в гостиной, но его движения были медленными, почти механическими. Апатия сковывала волю. Он смотрел на все еще нераспакованные коробки, и они казались ему гробницами его прошлой жизни. Он хотел рисовать, хотел найти те самые кисти, о которых говорил Чонгук, но когда он открыл коробку с художественными принадлежностями, то просто замер, глядя на тюбики с краской. Цвета казались ему слишком кричащими, слишком живыми для этого места. Тишина дома начала пробиваться даже сквозь музыку. Тэхён поймал себя на том, что он не просто вытирает пыль — он прислушивается. Каждый шорох за стеной, каждый скрип половицы наверху заставлял его сердце пропускать удар. Ему казалось, что стоит песне закончиться, и дом заговорит с ним по-настоящему. Он подошел к лестнице. Бам всё еще сидел там, глядя вверх. — Бам, иди сюда, — негромко позвал Тэхён. Его голос прозвучал чужеродно в этой гулкой пустоте. Пёс даже не повернул головы. Он сидел неподвижно, словно изваяние, и Тэхён вдруг понял, что Бам также прислушивается к чему-то, что находится гораздо выше заколоченного чердака. Тэхён вернулся на кухню, чувствуя, как холодный пот проступает на висках. Он снова нажал на кнопку магнитофона, делая музыку громче.

***

Музыка продолжала литься из динамиков, превращая кухню в подобие комнаты, погруженной под воду. Тэхён чувствовал себя водолазом: каждое движение давалось с трудом, воздух казался плотным, а мысли — тяжелыми. Чтобы окончательно не утонуть в этой вязкой апатии, он решил заняться самым дальним угловым ящиком, который они с Чонгуком до этого обходили стороной. Ящик заедал, словно дом не хотел демонстрировать свое содержимое. Тэхён уперся ногой в нижний шкаф и с силой потянул на себя. Дерево заскрипело, сопротивляясь, но наконец сдалось с резким, сухим треском. В нос ударил запах старой бумаги, сухой плесени и чего-то сладковато-приторного, напоминающего засохшие цветы. Весь ящик был забит старыми газетами. Тэхён выудил верхний лист — это был выпуск от 12 октября 1974 года. Бумага была желтой, ломкой и крошилась под пальцами, как крылья мертвой бабочки. На первой полосе пестрели заголовки о политических скандалах, которые теперь казались шумом из другой галактики. Он начал вынимать слои газет, и на самом дне, в углу, где скопилась черная пыль, его пальцы коснулись чего-то холодного и твердого. Это была ложка. Серебряная, массивная, она казалась неестественно тяжелой для своего размера. Время не пощадило её: металл потемнел, покрывшись густой, почти черной патиной, из-под которой едва пробивался тусклый блеск. Тэхён поднес её к лицу, и в отражении — искаженном и темном — на мгновение увидел свой собственный глаз, ореховая радужка которого казалась теперь совсем чужой. На черенке ложки была гравировка. Буквы были глубокими, с острыми краями, выполненными в старом готическом стиле. «Абигейл». Имя прозвучало в голове Тэхёна тихим шепотом. Оно не вызывало ассоциаций с уютом. Оно было острым, как осколок льда. Тэхён провел подушечкой большого пальца по гравировке, и его кожу обожгло холодом серебра. Кто была эта девочка? Или женщина? И почему эта вещь осталась здесь, погребенная под новостями двадцатилетней давности? Он положил ложку на середину кухонного стола. Стол был дубовым, тяжелым и идеально ровным — Чонгук лично проверял его уровнем. Ложка замерла точно в центре. Тэхён отвернулся к раковине. Он открыл кран, и звук бегущей воды на мгновение перекрыл музыку. Он просто хотел смыть с рук пыль 1974 года. Мыло пахло лавандой, и этот знакомый, домашний запах должен был его успокоить. Он методично тер ладони, глядя на то, как серая пена уходит в слив. Звук был настолько резким и громким, что Тэхён подскочил, едва не вывернув кран. Это был звук металла, ударившегося о кафельный пол. Он медленно, почти боясь дышать, обернулся. Ложка лежала на полу, в полутора метрах от стола. Она не просто соскользнула — она улетела. Стол стоял неподвижно. В комнате не было сквозняков. Бам, всё это время сидевший в коридоре, теперь стоял в дверях кухни. Его хвост был поджат, а всё тело мелко дрожало. Пес смотрел не на ложку. Он смотрел на край стола, где она только что лежала. Тэхён посмотрел на идеально ровную поверхность дубовой столешницы. Ложка лежала ровно в центре. Чтобы она упала, её нужно было либо толкнуть, либо стол должен был накрениться под невозможным углом. Он подошел к ложке и поднял её. Металл больше не был просто холодным — он был ледяным, обжигающим. Тэхён почувствовал, как сердце ухнуло куда-то в область желудка. Это был не скрип половиц. Это был физический акт. Дом — или то, что в нем жило — только что к нему прикоснулось. Посредством этого потемневшего серебра. — Чонгук... — прошептал он в пустую кухню, но ответом ему был лишь тихий, меланхоличный голос Роя из магнитофона: «Know I cry and cry for you...» Тэхён положил ложку обратно на стол, но на этот раз не стал отворачиваться. Он смотрел на неё, не мигая, пока его глаза не начали слезиться. И в этой тишине он вдруг отчетливо понял: Абигейл не просто имя на серебре. Это присутствие. И оно только что официально представилось. Бам издал короткий, захлебывающийся звук, похожий на икоту страха, и попятился назад в темноту коридора.

***

К середине второй недели дом перестал быть просто местом обитания; он превратился в сложный, многослойный механизм, где каждый звук и каждый вздох имели свое значение. Но самым точным прибором в этом механизме оказался Бам. Доберманы по своей природе — существа действия, сгустки мускулов и преданности. В Нью-Йорке Бам был душой их маленькой квартиры, вечно требующим внимания, задиристым и живым. Здесь же, в тени этого места, он словно высох изнутри. Его мир сузился до одной-единственной точки в узком коридоре у подножия лестницы. Тэхён наблюдал за ним из кухни, прислонившись к дверному косяку. Пес сидел неподвижно, его мощная грудь тяжело вздымалась, а лапы были напряжены так, словно он готовился к прыжку, который никогда не совершит. Но пугало не напряжение, а его взгляд. Глаза Бама были прикованы к середине лестничного марша — к седьмой или восьмой ступеньке, где ковровая дорожка чуть потерлась от времени. Там ничего не было. Только пыльный воздух, пронизанный тусклыми лучами октябрьского солнца, и неподвижные дубовые перила. — Бам, ко мне, — позвал Тэхён. Его голос, хриплый от долгого молчания, показался ему самому чужим. — Мальчик, пойдем во двор. Там белки, Бам. Пес даже не повел ухом. Он продолжал смотреть в пустоту, и Тэхён заметил, как его зрачки сузились, а голова чуть наклонилась вбок, словно он прислушивался к звуку, который находился за пределами человеческого слуха. Затем Бам медленно прижал уши к голове и издал тихий, утробный звук — не лай, а жалобный, захлебывающийся скулеж, который переходил в едва слышное вибрирующее рычание. Тэхён почувствовал, как во рту пересохло. Он подошел ближе, стараясь не смотреть на ту самую ступеньку, но инстинкты были сильнее. — Ну же, Бамми... — Он протянул руку, чтобы потрепать пса по загривку, но стоило его пальцам коснуться шерсти, как он отдернул руку. Бам был ледяным. И он дрожал — мелкой, частой дрожью, от которой когти пса едва слышно выстукивали по паркету сухую дробь. Тэхён решился. Ему нужно было пройти мимо лестницы в холл, чтобы взять книгу или просто доказать себе, что он еще хозяин своего пространства. Каждый шаг давался ему с трудом, словно он продирался сквозь невидимую паутину. Когда он поравнялся с подножием лестницы, Бам внезапно затих. Скулеж прекратился. Наступила такая абсолютная тишина, что Тэхён услышал гул крови в собственных ушах. И тогда он почувствовал взгляд. Это не было просто воображение. Это было физическое ощущение чужого присутствия, холодное и тяжелое, как мокрая простынь, наброшенная на плечи. Кто-то — или что-то — стоял на той самой седьмой ступеньке. Тэхён кожей чувствовал, как невидимые глаза медленно сканируют его, опускаясь от макушки к лопаткам. Взгляд был лишен ярости; в нем было нечто гораздо более жуткое — бесконечное, древнее любопытство, с которым энтомолог рассматривает пришпиленную к картону бабочку. Тэхён замер, не в силах поднять голову. Ему казалось, что если он посмотрит вверх, то увидит та самую Абигейл. Не призрак, не тень, а само воплощение этого дома — нечто, у чего нет лица, но есть имя, выгравированное на серебре. Он заставил себя сделать еще шаг, затем еще один. Его пальцы судорожно сжались на перилах, и дерево под рукой показалось ему живым, пульсирующим. — Я просто иду мимо, — прошептал он, едва шевеля губами. — Я просто живу здесь. Когда он наконец миновал лестницу и оказался в холле, ощущение взгляда не исчезло. Оно просто переместилось. Теперь «оно» смотрело ему в спину. Тэхён обернулся. Лестница была пуста. Бам всё так же сидел в коридоре, но теперь его голова была поднята выше — он следил за чем-то, что медленно поднималось вверх по ступеням, возвращаясь в темноту заколоченного чердака. В этот момент Тэхён понял: Чонгук может сколько угодно говорить о «старом дереве» и «нервах». Но Бам не умел лгать. И прямо сейчас этот дом медленно, по глотку, выпивал из собаки жизнь, заменяя её первобытным, оцепенелым ужасом.

***

Вторая половина дня в поместье всегда ощущалась как долгое, томительное падение в серые сумерки. Солнце, бледное и бессильное, едва цеплялось за верхушки сосен, отбрасывая в кухонное окно длинные, искривленные тени. 1995 год в этих краях пах дымом из далеких каминов и остывающей землей. Тэхён стоял у кухонной раковины, бездумно глядя в окно. В его руках была тяжелая керамическая кружка, которую Чонгук купил в какой-то придорожной лавке — простая, грубая вещь, за которую Тэхён цеплялся сейчас, как за спасательный круг. Вода в чайнике на плите только что закипела, наполняя комнату уютным свистом и белым паром, но этот уют был лишь тонкой пленкой на поверхности чего-то темного. Внезапно свист чайника сорвался, превратившись в тихий, надрывный хрип. Мир вокруг Тэхёна замер. Звук холодильника, до этого монотонно гудевший в углу, оборвался так резко, словно кто-то перерезал провод. Наступила тишина — стерильная, лишенная малейшего шороха. А затем пришел холод. Это не было похоже на сквозняк или открытую дверь. Это было так, словно сама реальность промерзла до основания. Тэхён почувствовал, как кожа на его руках мгновенно покрылась мурашками, а волоски на затылке встали дыбом. Он инстинктивно прижал кружку к груди, но она больше не грела. Тэхён выдохнул. Из его рта вырвалось густое, плотное облако пара. Оно медленно поплыло в воздухе, закручиваясь причудливыми спиралями, точно дым от сигареты. Он застыл, не в силах пошевелиться. В отапливаемом доме, где термостат в коридоре показывал ровные двадцать пять, его дыхание превращалось в лед. Он выдохнул снова. Белый туман стал еще гуще. Тэхён видел, как на оконном стекле прямо перед его глазами начали проступать ледяные узоры — они расползались по стеклу с тонким, едва слышным треском, похожим на лопающиеся кости. Свет в кухне стал тусклым, приобретя какой-то мертвенный, синюшный оттенок. Ему показалось, что он слышит чье-то дыхание — тяжелое, натужное, исходящее из самого пространства. И в этой звенящей, обжигающей холодом тишине раздалось это. Хлоп. Хлоп. Два сухих, четких хлопка в ладоши. Они прозвучали не в коридоре, не наверху и не на чердаке. Они раздались прямо за его спиной, в дюйме от затылка. Тэхён почти почувствовал движение воздуха, вызванное этим жестом. Это было приглашение. Или команда. Страх, до этого парализовавший его, внезапно превратился в чистый, первобытный адреналин. Тэхён не обернулся — он знал, что если посмотрит назад, то увидит нечто, что навсегда лишит его рассудка. Он рванул с места, едва не выронив кружку. Его босые ноги шлепали по паркету, который теперь казался ледяным, как поверхность замерзшего озера. Он вылетел из кухни в коридор, задыхаясь от собственного крика, который застрял комом в горле. В прихожей он едва не сбил Бама. Массивный доберман, гордость и защита Чонгука, сейчас выглядел как жалкая тень самого себя. Пёс забился в самый угол, под вешалку с тяжелыми пальто, вжимаясь в плинтус. Его глаза были широко распахнуты, в них плескалось безумие, а всё тело сотрясала такая сильная дрожь, что зубы собаки клацали друг о друга. Бам даже не посмотрел на Тэхёна — его взгляд всё еще был прикован к пустому дверному проему кухни, откуда продолжал выползать сизый, морозный туман. Тэхён рухнул на пол рядом с собакой, обхватывая свои колени руками. Его темные кудри намокли от холодного пота. — Всё хорошо, Бам... всё хорошо... — шептал он, хотя сам в это не верил. Он смотрел на телефон в прихожей. Черный аппарат с витым шнуром казался теперь бесконечно далеким. Чонгук был в полутора часах езды. Чонгук был в мире, где светит солнце, где люди говорят о делах и где пар изо рта идет только на улице. Тэхён прижался спиной к входной двери, чувствуя её холодную, надежную твердость. Он знал, что до возвращения «Форда» Чонгука еще минимум три часа. И эти три часа ему предстояло провести в доме, который только что окончательно и бесповоротно перестал притворяться его другом.

***

Свет фар «Форда» вспорол густые сумерки на мгновение превратив голые ветви деревьев в переплетение костлявых белых рук. Когда рокот мотора смолк, тишина не просто вернулась — она сомкнулась над домом, как вода над тонущим. Чонгук вошел в прихожую, принеся с собой резкий запах жизни: морозного воздуха, отработанного машинного масла и дешевого бензина. Он выглядел измотанным. Темные круги под глазами казались глубокими шрамами на его лице, а плечи под тяжелой курткой поникли от усталости после трех часов дороги и бесконечной смены. — Тэ? Я дома, — глухо произнес он. Тэхён вылетел из гостиной прежде, чем Чонгук успел повесить куртку. Он выглядел дико: босой, в растянутом свитере, с растрепанными кудрями и глазами, в которых плескался чистый, неразбавленный ужас. — Чонгук! Слава Богу... — Тэхён вцепился в его предплечья так сильно, что костяшки пальцев побелели. — Оно было здесь. Прямо на кухне. Был холод, Гук-и, настоящий лед! Я видел свой пар, как на улице в мороз. И ложка... Абигейл... она сама слетела со стола! Чонгук замер. Он не обнял его в ответ сразу. Он просто стоял, чувствуя, как внутри него, вместо привычной нежности, начинает закипать глухое, тяжелое раздражение. Ему хотелось горячего душа и сна, а не новой порции «домашних призраков». — Тэ, подожди. Дыши, — он мягко, но решительно отстранил Тэхёна и прошел к стене, где висел пластиковый корпус термостата. Чонгук щелкнул крышкой. — Смотри. двадцать пять градусов. Система работает идеально. Здесь тепло. — Но я видел! — голос Тэхёна сорвался на крик. — И Бам... он всё еще там, под вешалкой! Он до сих пор дрожит! Чонгук бросил взгляд на добермана. Пес действительно сидел в углу, но стоило хозяину подойти, как Бам вильнул хвостом и лизнул его ладонь, словно само присутствие Чонгука восстановило законы физики. — Он дрожит, потому что ты дрожишь, Тэхён, — Чонгук прошел на кухню, тяжелыми шагами меряя пространство. На столе лежала та самая черная серебряная ложка. Чонгук взял её, повертел в руках и с досадой бросил обратно в ящик, захлопнув его так, что дерево жалобно вскрикнуло. — Ложка упала, потому что дом старый, и полы здесь кривые, — Чонгук обернулся, прислонившись к столешнице. Его голос был сухим и колючим. — А пар... Тэ, ты стоял у плиты? Чайник кипел? Это физика. Просто пар из чайника в холодном воздухе старой кухни. — Не смей. Не делай из меня сумасшедшего! — Тэхён встал напротив, его трясло от обиды. — Были хлопки. Два раза. Прямо за моей спиной! Ты не понимаешь, оно... оно играет с нами. Чонгук закрыл глаза и сжал переносицу пальцами. — Нет, Тэхён. Это не дом играет. Это твоя голова. Он сделал шаг вперед, и в его взгляде больше не было той мягкой поддержки, которая спасала Тэхёна в Нью-Йорке. Теперь там была усталость человека, который несет на себе весь груз их новой жизни. — Послушай меня внимательно. Ты целый день один. Ты не работаешь, у тебя слишком много свободного времени, чтобы прислушиваться к каждому шороху и каждой тени. Твое воображение... оно всегда было твоим даром, Тэ, но сейчас оно играет с тобой злую шутку. Это просто стресс. Слова ударили Тэхёна больнее, чем если бы Чонгук его толкнул. «Ты не работаешь». Прозвучало как приговор. — Значит, мне всё кажется? — прошептал Тэхён, и в его ореховых глазах заблестели слезы. — Мои чувства, мой страх — это просто «свободное время»? — Я просто говорю, что здесь ничего нет, — отрезал Чонгук, обходя его и направляясь к лестнице. — Я в душ. И, пожалуйста... давай просто поужинаем в тишине. Без Абигейл. Без призраков. Я просто хочу тишины, Тэхён. Хотя бы раз. Он начал подниматься по ступеням — тем самым, на которые Бам не мог смотреть без скулежа. Чонгук шел уверенно, его тяжелые шаги оглашали весь дом, заставляя тени прятаться по углам. Тэхён остался стоять на кухне. Музыка в магнитофоне давно закончилась, и теперь из динамиков доносилось только ровное, безликое шипение пустой пленки. Он чувствовал, как между ним и Чонгуком внезапно выросла стена — прозрачная, но непробиваемая. Сейчас самым страшным казалось не то, что в доме жило нечто злое. Самое страшное было то, что теперь он был в этом доме один. Даже когда Чонгук был в соседней комнате.

***

После ужина, прошедшего в тяжелом, вязком молчании, дом казался еще больше и холоднее. Чонгук ел быстро, уставившись в свою тарелку, словно пытался физически отгородиться от Тэхёна, который едва притронулся к еде. Звук вилок, скребущих по керамике, казался оглушительным. Тэхён чувствовал себя прозрачным. Преданным. Слова Чонгука о «воображении» и «отсутствии работы» пульсировало в висках тупой болью. Они легли в кровать, не сказав друг другу ни слова. Чонгук сразу повернулся на бок, его спина казалась Тэхёну непреодолимой стеной из мышц и упрямства. Но даже через эту стену Тэхён чувствовал, что Чонгук не спит. Его дыхание было слишком тяжелым, слишком осознанным. За окном ветер завывал в кронах деревьев, и голые ветви ритмично бились о стекло. Словно кто-то вежливый, но настойчивый просил впустить его внутрь. Глубокая ночь — то самое время, когда логика Чонгука начала медленно подтачиваться тишиной. Он лежал, глядя в темноту, и слушал. Бам, который обычно спал на ковре у их ног, сегодня ушел. Тэхён слышал, как пес скулит в коридоре, отказываясь переступать порог спальни. В три часа ночи температура в комнате упала так резко, что Чонгук невольно вздрогнул. Он почувствовал, как мороз коснулся его лица, вырывая из дремоты. Это не был сквозняк. Это было так, словно кто-то открыл дверь в морг. — Тэ? — шепотом позвал он, оборачиваясь. Тэхён не ответил. Он лежал на спине, его глаза были широко распахнуты, а взгляд застыл на потолке. В бледном лунном свете его кожа казалась мертвенно-серой, а губы — почти синими. — Тэхён — Чонгук приподнялся на локте, и в этот момент он увидел это. Тяжелое шерстяное одеяло начало медленно, рывками сползать с кровати. Оно двигалось не так, как если бы кто-то просто стягивал его, а так, словно снизу, из подножия кровати, его тянули невидимые, сильные руки. Чонгук замер, его рациональный мир с треском раскололся пополам. Он видел, как одеяло упало на пол, но движение не прекратилось. Тэхён внезапно вскрикнул — звук был коротким, захлебывающимся. Его тело дернулось, и он начал медленно скользить к краю матраса. Его тянули за щиколотки. — Чонгук! — Тэхён вцепился пальцами в простыни, пытаясь удержаться, но его тащили с такой силой, что ткань начала рваться. Чонгук среагировал мгновенно. Он бросился вперед, перехватывая Тэхёна за подмышки, прижимая его к себе. Он почувствовал, как что-то с той стороны — в пустой, черной пустоте у подножия кровати — тянет в ответ. Это была физическая борьба. Чонгук уперся ногами в матрас, его вены на шее вздулись, а из горла вырвался яростный рык. — Какого черта — закричал он в темноту. В этот момент в коридоре Бам зашелся в безумном, захлебывающемся лае. Дверь спальни с грохотом захлопнулась, хотя в комнате не было ветра. Воздух стал настолько холодным, что легкие обжигало при каждом вдохе. Внезапно хватка ослабла. Чонгук по инерции отлетел назад, прижимая Тэхёна к своему телу. В комнате снова воцарилась тишина. Лишь Бам продолжал скрести когтями в дверь с той стороны. Чонгук дрожащей рукой дотянулся до ночника. Оранжевый свет лампы выхватил из темноты разгромленную кровать и Тэхёна, который прижимался к нему, мелко дрожа. Его трясло так сильно, что зубы стучали. — Тише, тише... я здесь, я держу тебя, — шептал Чонгук, хотя его самого колотил озноб. Он осторожно отвел край ночных штанов Тэхёна и замер. На бледных щиколотках, прямо поверх кожи, на глазах начали проступать багрово-синие следы. Это были отпечатки пальцев — длинных, неестественно тонких пальцев, которые сжали его ноги так сильно, что лопнули капилляры. Пять четких пятен на каждой ноге. Чонгук смотрел на эти следы, и его логика, его вера в «старые дома» и «сквозняки» рассыпалась в прах. Это нельзя было объяснить физикой. — Ты видел? — Тэхён поднял на него глаза, полные слез. — Теперь ты веришь? Чонгук не ответил. Он просто обнял его, закрыв глаза, и впервые в жизни почувствовал себя абсолютно беспомощным. Он привез Тэхёна сюда, чтобы спасти, но вместо этого сам заманил его в ловушку. Они просидели так до самого рассвета, не решаясь выключить свет. Когда первые серые лучи солнца пробились сквозь ветви деревьев, Чонгук поднялся. Его лицо за одну ночь постарело на несколько лет. — Собирайся, — коротко сказал он. — Мы не задержимся ни на минуту больше. — Куда мы поедем? — Тэхён едва шевелил губами. — У нас здесь никого нет. Чонгук вспомнил, как на въезде в их пригородный поселок, в паре миль назад, он видел небольшую каменную церковь с высокой колокольней. Он не знал никого в этом городе, не знал имен и лиц, но сейчас религия казалась единственной инстанцией, где могли признать их кошмар реальностью. — В город, — Чонгук натягивал ботинки, его руки всё еще заметно дрожали. — Там была церковь. Нам нужен кто-то, кто понимает в этом больше, чем я. Священник, кто угодно, кто скажет нам, что это за дрянь. Он помог Тэхёну встать, стараясь не смотреть на синяки на его ногах. Внизу, в прихожей, их ждал Бам. Пёс выглядел изнуренным, его взгляд был потухшим. Когда они вышли на крыльцо и холодный утренний воздух ударил им в лицо, Чонгук в последний раз обернулся на дом. В заколоченном окне чердака ему на мгновение почудилось движение — словно кто-то бледный и тонкий прижался к щели между досками, провожая их взглядом. — Поехали, — Чонгук почти затолкнул Тэхёна в машину, пока Бам устроился на задних сиденьях. «Форд» взревел, выплевывая сизый дым, и они рванули прочь по гравийной дорожке, оставляя поместье позади.