Oscuro

***

Внутри особняк выглядел как гниющий зуб в пасти мертвеца. Воздух в прихожей был настолько густым, что его, казалось, можно было резать ножом. Пахло не просто старостью — пахло застарелым горем, медью и чем-то, что веками не видело солнца. Наступила тишина. Но это не было отсутствие звука. Это был абсолютный вакуум, в котором стук сердец четверых мужчин звучал как удары молота по наковальне. Намджун сжимал рукоять табельного пистолета, хотя чувствовал, что его пальцы немеют. Чимин шел следом, прижимая к груди молитвенник, его губы беспрестанно шевелились в беззвучной молитве. Чонгук нес Тэхёна. Тот был неестественно тяжелым. Его тело, обычно гибкое и живое, теперь казалось отлитым из холодного свинца. Он не просто спал — он находился в вязком, липком забытье. Внезапно он дернулся. Его веки приподнялись, обнажив лишь белки, и из горла вырвался шепот. Это был не голос Тэхёна. Это был сухой, надтреснутый голос Абигейл, чеканящий ироничные слова на безупречной латыни: — Vade retro... Non suadeas mihi vana... Они начали подниматься по лестнице. Каждая ступень стонала под их весом, словно дом сопротивлялся каждому шагу. Намджун шел первым, освещая путь тяжелым фонарем, но луч света вяз в темноте, не в силах пробить её больше чем на пару метров. На втором этаже Бам внезапно остановился. Пес, который прошел через ад, теперь просто лег на пол и начал издавать тонкий, человеческий скулеж. Он не мог идти дальше. Зло, скопившееся наверху, было слишком плотным для животного. — Оставь его, Чонгук! — скомандовал Хосок, не оборачиваясь. Он уже стоял у подножия последней, узкой лестницы, ведущей на чердак. — Дальше только мы. Сверху донесся звук. Хлоп. Хлоп. Ритм ускорился. Теперь это не было приветствием. Это было предупреждение. Потолок над их головами задрожал, с него посыпалась вековая пыль, смешанная с осколками стекла. Хосок поднял распятие высоко над головой. Его лицо было залито потом, несмотря на ледяной холод, но взгляд оставался стальным, устремленным в черноту дверного проема чердака. — Чимин, масло! — выкрикнул он. — Чонгук, наверх! Мы заходим в её спальню. Там, где она умерла, там мы её и похороним. Они пересекли порог чердака. Дверь за их спинами захлопнулась с такой силой, что штукатурка посыпалась со стен, замуровывая их в самой утробе поместья. Битва началась. Чердачное пространство встретило их запахом столетней пыли, мертвых насекомых и ледяного озона. Свет фонаря Намджуна дрожал, выхватывая из темноты остатки мебели, укрытой серыми простынями, которые в полумраке казались привидениями, застывшими в вечном ожидании. Ветер, врывающийся сквозь разбитые окна третьего этажа, завывал в стропилах, создавая иллюзию, что сам дом стонет от боли. Отец Хосок действовал без лишних слов. Его движения стали стремительными и точными. Он опустился на колени, не заботясь о том, что пачкает дорогую куртку и облачение в вековой пыли. Хосок достал из чемодана мешочек с крупной освященной солью и кусок мела. Со скрежетом, который, казалось, разносился по всему дому, он начал чертить на досках пола широкий круг. Белая линия мела ложилась поверх пыли, а следом за ней Хосок рассыпал соль, создавая барьер, который должен был стать их единственной защитой. — Намджун, Чимин — берите его! — скомандовал Хосок. — Кладите в центр. Парни, преодолевая сопротивление ледяного воздуха, который словно стал плотным, как кисель, уложили Тэхёна на пол. Тот был в глубоком трансе; его тело периодически содрогалось, а пальцы скребли по дереву, оставляя глубокие борозды. Намджун и Чимин заняли позиции по бокам, крепко прижимая плечи и руки Тэхёна к полу. Офицер полиции чувствовал, как под кожей парня перекатываются мышцы, обладающие неестественной, нечеловеческой силой. Чонгук опустился у изголовья. Его задача была самой сложной — он должен был стать якорем для тонущего сознания Тэхёна. — Чонгук, слушай меня, — Хосок посмотрел ему прямо в глаза, и в его взгляде была суровая правда. — Когда он начнет кричать, когда начнет лгать — ты должен говорить. Зови его. Напоминай ему о том, кто он. Твой голос — это единственная нить, по которой он сможет вернуться из той бездны, куда оно его утащило. Хосок выпрямился. Он снял куртку, оставшись в черной рубашке с фиолетовой столой, которая теперь казалась единственным ярким пятном в этой серой мгле. Он достал из чехла старинное распятие из потемневшего серебра и тяжелый, обтянутый кожей молитвенник. Слышно было только свист ветра в оконных проемах и тяжелое, натужное дыхание четырех мужчин. Хосок раскрыл книгу. Его голос, глубокий и вибрирующий, начал заполнять пространство чердака первой молитвой экзорцизма. — Exorcizamus te, omnis immundus spiritus, omnis satanica potestas, omnis incursio infernalis adversarii... С первыми словами латыни воздух на чердаке изменился. Он стал густым и вязким, словно они оказались на глубине океана. Тишина дома была разорвана мощью священных слов. Это не было криком — это был приговор, который Хосок выносил сущности, посмевшей занять это место. Дом отозвался мгновенно. Стены чердака начали покрываться инеем прямо на глазах. Белые ледяные узоры расползались по балкам, и казалось, что дерево плачет застывшими слезами. Тень от единственного фонаря Намджуна начала вести себя странно: она удлинилась, стала густой, как смола, и начала медленно ползти по полу к соляному кругу. Тени не просто двигались — они пытались разорвать линию соли, просачиваясь сквозь щели между досками. Намджун почувствовал, как его ладони обжигает холодом, исходящим от тела Тэхёна. Чимин закрыл глаза, в такт Хосоку шепча молитвы, его костяшки пальцев побелели от напряжения. Тэхён внезапно открыл глаза. Но это не были глаза живого человека. Зрачки расширились, заполнив всю радужку черным цветом. Он посмотрел прямо на Чонгука, и на его бледном лице проступила жуткая, неестественная улыбка. — Он уже мой, Чонгук-и... — прошелестел голос из его губ, искаженный, двоящийся. — Зачем ты мешаешь нам играть? Здесь так тихо... ему так спокойно… Хосок не остановился. Он сделал шаг ближе к кругу, воздев распятие над головой. Его голос окреп, становясь громче воя ветра. — Vade retro, Satana! Nunquam suade mihi vana! — возгласил он, и в этот момент иней на стенах начал шипеть, превращаясь в пар. Пространство вокруг них стонало, окна дребезжали, готовые рассыпаться в пыль, а тьма за кругом соли сгустилась настолько, что казалось, будто за пределами их маленькой крепости больше не существует мира. На чердаке время перестало существовать. Реальность свернулась в одну точку, полную боли, ледяного пара и запаха меди. Свет фонаря Намджуна бешено метался по стропилам, выхватывая то оскал на лице Тэхёна, то вздувшиеся вены на шее Отца Хосока. Тело Тэхёна внезапно дернулось, словно сквозь него пропустили высоковольтный разряд. Его спина выгнулась под невозможным, пугающим углом — так, что кости таза и лопатки едва не прорвали кожу. На чердаке раздался отчетливый, сухой хруст. Намджун и Чимин навалились на него всем весом, но невидимая сила подбросила их, как тряпичных кукол. Намджун отлетел к стене, приложившись затылком о балку; из глубокой раны на его лбу на пол брызнула густая, темная кровь. Из горла Тэхёна вырвался не крик — это был утробный, вибрирующий рев зверя, от которого задрожали не только стекла, но и сами кости присутствующих. Отец Хосок сделал шаг вперед. Его лицо было залито потом, который тут же превращался в иней на бледной коже. Рука, сжимающая распятие, была тверда как гранит. Он не кричал. Он приказывал, и в его голосе звучала мощь двух тысяч лет веры. — Exorcizamus te, omnis immundus spiritus, omnis satanica potestas! — Хосок с силой вдавил ладонь в лоб Тэхёна. — Во имя Господа Бога — ты меня не устрашишь! Демон почувствовал, как почва уходит из-под ног, и нанес удар по самому больному месту. Рев внезапно оборвался. Тело Тэхёна обмякло, и на Чонгука взглянули его настоящие, полные слез и боли глаза. — Гук-и... — голос был тихим, нежным, тем самым, который шептал Чонгуку признания в их квартире. — Пожалуйста... скажи ему остановиться. Он делает мне больно. Мне так страшно, Чонгук. Помоги мне... выведи меня отсюда. Это было невыносимо. Тэхён плакал навзрыд, его пальцы вцепились в рубашку Чонгука, оставляя на ней кровавые пятна от сорванных ногтей. В этот момент дом взбунтовался. Невидимая рука схватила Чонгука за горло и с силой отшвырнула его прочь от круга. Он пролетел несколько метров и врезался в груду старой мебели. Из разбитой губы Чонгука потекла кровь, он чувствовал, как ребра стонут от боли, но он не остановился. Чонгук рванулся обратно, буквально проползая сквозь ледяной вихрь, который пытался вытолкнуть его наружу. Его пальцы скользили по доскам, срывая кожу в кровь, но он снова схватил Тэхёна за руку. — Это не ты! — закричал Чонгук, и его слезы смешались с кровью на лице. — Тэ, я знаю, что ты там! Не слушай её! Я не отпущу тебя, никогда не отпущу! Слышишь?! Вернись ко мне! Хосок видел, как Чонгук борется, как его любовь становится физическим барьером для тьмы. Священник не дрогнул, когда демон, поняв, что обман не сработал, снова исказил лицо Тэхёна в жуткой маске ярости. Тэхён вскинул руку и вцепился Хосоку в горло, разрывая кожу, но Хосок лишь плотнее прижал ладонь к его лбу. — Per adventun domini nostri Iesu Christi! — прогремел Хосок. — Изыди! В ту же секунду внизу, в кухне, за закрытой дверью ящика раздался звук, похожий на выстрел. Серебряная ложка Абигейл не просто треснула — она взорвалась, превратившись в облако мелкодисперсной пыли. На чердаке вспыхнул свет. Он не был синим или призрачным — это была ослепительно-белая вспышка, такая яркая, что Намджун и Чимин инстинктивно закрыли глаза. Воздух взорвался жаром, мгновенно испаряя иней со стен. Крик демона превратился в оглушительный ультразвук, от которого лопнули последние уцелевшие стекла в доме, а затем... Тишина. Она упала на дом, как тяжелый железный занавес. Пыль медленно оседала в лучах фонаря, который всё еще лежал на полу. Чонгук почувствовал, что хватка на его руке ослабла. Тело Тэхёна мягко опустилось на доски пола. Чонгук прижимал Тэхёна к себе, ожидая малейшего знака, что с парнем все в порядке. Но секунды шли, превращаясь в вечность, а грудная клетка Тэхёна оставалась неподвижной. Его лицо, только что искаженное гримасой демона, теперь разгладилось, приобретя пугающую белизну. Чонгук замер. Его рука, всё еще сжимающая ладонь Тэхёна, почувствовала, как тепло начинает стремительно покидать его тело. — Тэ?.. — прошептал он. Голос Чонгука, сорванный криками, прозвучал как шелест сухой травы. — Тэ, эй... Дыши. Ну же. Он легонько встряхнул его, но голова Тэхёна просто безвольно качнулась. Намджун, зажимая рану на лбу, попытался подойти ближе, но Хосок остановил его жестом. Лицо экзорциста было пепельно-серым. Он смотрел на Тэхёна и видел то, чего не хотел признавать: демон ушел, но он забрал с собой всё, до последней капли жизни. Чонгук издал звук, который не был похож на человеческий плач. Это был утробный, скулящий вой раненого зверя. Он рухнул на колени, подползая к самому лицу Тэхёна, и начал неистово растирать его ледяные щеки своими окровавленными, сорванными пальцами. — Нет... нет-нет-нет! Не смей! — закричал Чонгук, и его слезы начали капать на бледную кожу Тэхёна, оставляя на ней влажные дорожки. — Ты слышишь меня?! Мы же договорились! Мы должны уехать! В Нью-Йорк, куда хочешь. Только не оставляй меня здесь! Тэхён, я прошу тебя, вернись ко мне. Он прижался своим лбом к его лбу, пытаясь передать ему свой жар, свою жизнь, свою ярость. Но Тэхён оставался безмолвным. Чонгук поднял голову, оглядывая чердак обезумевшим взглядом. Он посмотрел на Хосока, на распятие, на Чимина, который упал на колени, закрыв лицо руками. И в этот момент что-то внутри Чонгука — та самая броня логики, механики и неверия — разлетелась в пыль. Чонгук никогда не молился. Он верил в крепость металла, в рокот мотора и в то, что человек сам кует свою судьбу. Но сейчас, глядя в потолок чердака, сквозь который пробивался холодный свет звезд, он заговорил. Его голос дрожал, а в глазах была такая бездна отчаяния, что даже Хосок отвел взгляд. — Ты… там наверху! — Чонгук почти рычал, обращаясь к пустоте. — Я никогда ничего не просил. Я не верил в Тебя, считал всё это сказками! Но если Ты действительно есть... если Ты хотя бы вполовину так милосерден, как о Тебе пишут в Этой книге… Он снова прижал Тэхёна к себе, задыхаясь от рыданий. — Забери меня. Слышишь?! Забери мою жизнь, мою душу, сожги меня прямо здесь, на этом чердаке! Но верни его! Он не виноват, он светлый, он не должен был так умирать. Пожалуйста... Господи... если Ты меня слышишь... Я отдам Тебе всё. Всю свою жизнь до последнего вздоха. Только верни мне его. Пожалуйста. Пожалуйста… Чонгук уткнулся лицом в шею Тэхёна, сотрясаясь в рыданиях. Его крик затих, переходя в бессвязный шепот, в бесконечное «пожалуйста», которое он повторял как заклинание. Хосок медленно подошел к ним. Он положил свою тяжелую, обожженную руку на плечо Чонгука. Его губы продолжали шевелиться, но это уже была не латынь экзорцизма. Это была тихая молитва за упокой, которую он читал сотни раз, но никогда — с таким надрывом в сердце. — Чонгук... — тихо произнес Хосок. — Он боролся как мог… В этот момент ветер за окном внезапно стих. В абсолютной, звенящей тишине чердака раздался звук. Это был не хлопок. Это был глубокий, рваный, захлебывающийся вдох. Тело Тэхёна под руками Чонгука вздрогнуло. Его сердце, замершее на долгие минуты, сделало один тяжелый удар, затем второй. Чонгук замер, боясь пошевелиться, боясь, что это лишь плод его воспаленного воображения. Тэхён медленно, с трудом открыл глаза. Его взгляд был мутным, расфокусированным, но в нем больше не было черноты Абигейл. Это были глаза Тэхёна — его Тэхёна. — Гук... — едва слышно прошептал он, и крошечная капля жизни вернулась в его губы. — Голова болит… Не кричи так... Чонгук задохнулся от облегчения. Он не мог вымолвить ни слова, он просто прижимал его к себе, целуя его лоб, его волосы, его веки, в то время как Хосок и Чимин переглянулись. Это не было физикой. Это не было медициной. Это было то самое чудо, за которое Чонгук только что молился в слезах. Воздух на чердаке, еще мгновение назад казавшийся густым и вязким, как деготь, внезапно стал прозрачным. Ледяной иней, покрывавший стропила, начал таять, превращаясь в обычную воду, которая мерно закапала на пыльные доски пола. Это был звук самой жизни — простой, ритмичный, лишенный потустороннего холода. Тэхён лежал в руках Чонгука, его голова безвольно покоилась на его плече, но это больше не была пугающая тяжесть мертвеца. Чонгук чувствовал, как под его ладонью, прижатой к груди Тэхёна, бьется сердце — сначала редко и слабо, а затем всё увереннее, разгоняя тепло по изможденному телу. Отец Хосок тяжело опустился на пятки, вытирая пот со лба рукавом. Он посмотрел на щиколотки Тэхёна: багровые, почти черные пятна, оставленные пальцами Абигейл, начали бледнеть на глазах, превращаясь в обычные, едва заметные желтоватые синяки. Демон больше не удерживал его. Контракт, скрепленный отчаянием мертвой девочки, был расторгнут. — Все закончилось, — негромко произнес Хосок. — Этому дому больше нечего нам сказать. Они спускались по лестнице медленно. Дом теперь ощущался иначе. Он больше не дышал им в затылок, не пытался подставить подножку. Это было просто старое, гниющее здание, полное мусора и плохих воспоминаний. Ступени под ногами Чонгука больше не стонали — они просто скрипели, как обычное старое дерево. Когда они вышли на крыльцо, ночной воздух — резкий, пахнущий хвоей и грядущим снегом — показался им слаще самого дорогого вина. Намджун остановился у края дорожки, прислонившись к своей патрульной машине. Его лицо было залито кровью из раны на лбу, взгляд был пуст. Он посмотрел на Хосока, который вышел последним, медленно стягивая с шеи фиолетовую столу. Намджун не спрашивал разрешения словами. Он просто достал из кармана свою старую металлическую зажигалку, щелкнул крышкой и посмотрел на священника. Отчеты о паранормальных явлениях не принимались в суде, а «случайный пожар из-за неисправной проводки» был единственным способом закрыть папку, которую они нашли в архиве. Хосок посмотрел на дом, затем на Намджуна и едва заметно кивнул. Один короткий, веский жест. Намджун прошел к открытой двери подвала, где еще оставались канистры с керосином для старого котла. Через минуту он вернулся, и за его спиной, в глубине дома, расцвел маленький, почти уютный оранжевый цветок пламени. Дом за их спинами больше не кричал. Он не хлопал дверями и не дышал холодом. Теперь он издавал только один звук — уютный, почти домашний треск горящего дерева. Оранжевое пламя лениво облизывало черные проемы окон третьего этажа, пожирая остатки страха Абигейл. Они стояли на гравии, освещенные этим яростным светом. Пятеро мужчин, которые еще час назад были на грани смерти. Чонгук не опускал Тэхёна на землю, даже когда они отошли на безопасное расстояние. Он сидел прямо на капоте своего «Форда», прижимая Тэхёна к себе. Его руки, всё еще перепачканные сажей и кровью, дрожали мелкой, неукротимой дрожью. Он зарылся носом в спутанные, пахнущие гарью кудри Тэхёна и дышал — жадно, надрывно, словно боялся, что если он остановится хоть на секунду, Тэхён снова перестанет дышать. Тэхён был в сознании, но это было сознание человека, вернувшегося с того света. Его ореховые глаза были полуприкрыты, в них отражались искры пожара. Он не мог говорить, его горло было сожжено криком демона, но его пальцы... Его тонкие, дрожащие пальцы судорожно сжимали край куртки Чонгука. Это был их личный мир. На этой пустой дороге, в пригороде Пенсильвании, они были друг для друга всем. Чонгук медленно, почти благоговейно, коснулся губами лба Тэхёна. Это не был поцелуй страсти — это был поцелуй выжившего, припавшего к источнику воды. Чуть поодаль стояли остальные. Намджун прислонился к своей патрульной машине. Он вытирал кровь с лица краем форменной рубашки. Его мир — мир законов и порядка — сгорел вместе с этим домом. Он смотрел на Чонгука и Тэхёна, и в его взгляде, обычно суровом и подозрительном, теперь было странное, горькое понимание. Он видел, как Чонгук торговался с Богом за жизнь этого парня. И Намджун, который за годы службы разуверился в чудесах, теперь знал: он никогда не напишет об этом в рапорте. В его отчете будет «короткое замыкание». Чимин стоял на коленях у кромки леса. Его губы всё еще беззвучно двигались, завершая молитву благодарности. Его вера прошла через горнило и стала острее бритвы. Он посмотрел на парней — на то, как Чонгук баюкает Тэхёна на руках, — и в его сердце, воспитанном на строгих догмах Ватикана, не нашлось места для осуждения. Он видел в этом акте любви нечто более священное, чем все литургии, которые он когда-либо слышал. Отец Хосок подошел к ним. Он выглядел изможденным: плечи поникли, на щеке зияла глубокая царапина. Он снял свои очки, обнажив уставшие, красные от недосыпа глаза. Хосок долго смотрел на Чонгука, который, заметив его, инстинктивно напрягся, словно защищая свою добычу. — Ты предлагал сделку, Чонгук, — тихо произнес Хосок. Его голос, обычно звонкий и уверенный, сейчас звучал как шорох осенней листвы. — Ты просил Бога забрать тебя вместо него. Чонгук замер. В момент отчаяния он не думал о том, что кто-то мог слышать его мольбы на чердаке. — Бог не берет жизнь за жизнь, парень, — Хосок едва заметно улыбнулся, и эта улыбка была полна бесконечной усталости. — Он взял твою готовность пожертвовать собой. Это и был твой экзорцизм. Хосок протянул руку и на мгновение накрыл их переплетенные пальцы своей ладонью. Это не был официальный обряд. В 1995 году это было немыслимо. Но это было признание. Признание их силы. — Берегите друг друга, — прошептал Хосок. — Такую искру, как у него, тьма всегда будет пытаться погасить. Будь его тенью и светом. Когда огонь в доме набрал такую силу, что жар начал обжигать лица, пришло время уезжать. Намджун первым сел в машину. Он коротко кивнул Чонгуку — коротко, по-мужски, признавая в нем равного. Чимин помог Хосоку погрузить вещи в красный кабриолет. Перед тем как сесть за руль, Хосок обернулся. Особняк превратился в гигантский факел. Дым уходил в небо, где уже начали гаснуть звезды. — Мы больше не встретимся, — сказал Хосок, надевая очки. — По крайней мере, я на это надеюсь. Живите долго. И никогда не сомневайтесь в том, что вы сделали друг для друга сегодня. Кабриолет Хосока сорвался с места, увозя двух священников обратно в мир молитв и тайн. Патрульный седан Намджуна медленно тронулся следом, его мигалки в последний раз отразились в разбитых окнах горящего дома. Чонгук осторожно уложил Тэхёна на пассажирское сиденье «Форда», подложив под голову свернутую куртку. Бам, почувствовав, что всё закончилось, запрыгнул назад и сразу уткнулся мордой в плечо Тэхёна. Чонгук сел за руль. Его руки больше не дрожали. Он чувствовал странное, опустошающее спокойствие. Он протянул руку к приборной панели. Его пальцы, всё еще испачканные в осевшей пыли чердака, коснулись регулятора на магнитоле. Сначала раздалось тихое шипение радиоэфира — пустой шум между станциями, который раньше казался бы Чонгуку тревожным, но сейчас звучал как белый шум, убаюкивающий остатки кошмара. Он щелкнул кнопкой, вставляя старую, затертую кассету, которую Тэхён всегда держал в бардачке. Раздался сухой щелчок механизма, и через секунду салон заполнили мягкие, тягучие аккорды гитары. Это была Van Morrison — «Brand New Day». Ленивый и бесконечно честный голос, поплыл по салону, смешиваясь с рокотом мотора. Они ехали по шоссе навстречу поднимающемуся солнцу. В машине было тепло, работал обогреватель. Тэхён медленно открыл глаза. Он посмотрел на профиль Чонгука, на его разбитую губу, на пятно крови на его рубашке. Он не мог говорить, но он медленно поднял свою руку и коснулся щеки Чонгука. Коснулся так нежно, как касаются самого драгоценного сокровища на земле. Чонгук перехватил его ладонь, прижал её к своей щеке и на мгновение закрыл глаза, ведя машину по прямой, залитой золотом дороге. — Я люблю тебя, — произнес Чонгук. Эти слова прозвучали не как признание в любви из сопливых мелодрам, которые они иногда смотрели по выходным. Они прозвучали как клятва. Как окончательная победа над той тьмой, что пыталась их разлучить. В этом «я люблю тебя» было всё: и страх на чердаке, и крик в пустоту, и та самая сделка с Богом. Тэхён на мгновение замер, и его глаза наполнились светом, который был ярче встающего солнца. Он не ответил сразу — его голос еще не полностью вернулся к нему. Он просто потянулся вперед, преодолевая сопротивление пледов, и прижался своим лбом к плечу Чонгука. — Я тоже тебя люблю, — прошептал Тэхён так тихо, что звук почти потерялся в шуме мотора, но Чонгук услышал его каждой клеткой своего тела. — Больше жизни люблю. Чонгук выдохнул, чувствуя, как последние осколки напряжения покидают его плечи. Он поднес руку Тэхёна к своим губам и долго, крепко поцеловал его костяшки. Они были вместе. У них не было дома, их вещи сгорели, у них не было плана на завтра. Мир был всё еще жесток к таким, как они. Но после того, как они вместе вышли из пасти ада, этот мир больше не казался им страшным. Они выжили. И теперь они знали точно: пока они держат друг друга за руки, никакая Абигейл, никакой демон и никакое одиночество не смогут их сломать. Над Пенсильванией вставало солнце, обещая им первый за долгое время день, в котором не будет теней.