Собственный его партнёр

Когда Джаббера только пристроили к команде Отбросов (он хохотал минут восемь, когда в первый раз услышал название), ему, в сущности, было наплевать, что там за люди состояли. Команда была хороша уже потому, что там числился Занка, и была просто отличной, потому что внутри неё его статус как родственной души Занки не скрывался, и он мог к нему лезть без фона чужого недовольства в голове. Где-то на третьей неделе он решает, что команда почти идеальная — людишки в ней были, в сущности, совершенно беззубые, как и все уборщики, но занятные в достаточной степени, чтобы у него не было желания на стену лезть от скуки. «Беспечного» Энджина можно было напоить и довести до слёз, на мальчика с небес можно было вдоволь, и вполне взаимно, проораться, а Рию оказалась на удивление интересным спарринг-партнёром. И был ещё, конечно, Занка — Джаббер уже давненько для себя решил, что он был идеальным человеком. В штабе были сладости, трёхразовое питание, комната Занки, медицинская палата, из которой можно было при случае воровать всякие занятные штуки, комната Рию, в которую можно было пытаться проникнуть незамеченным и с переменным успехом нарываться на драку, девушка с крутыми очками, которая всегда обдавала его презрительным взглядом, от которого было приятно, и был, конечно, Занка. Занку можно было щупать за талию, когда он позволял, Занке можно было вылизывать руки, к Занке можно было проситься на шконку и неизменно получать строгий отказ, от которого член вставал по стойке смирно, и на Занку можно было дрочить, когда они гасили свет, и всегда получать приток властного одобрения в голову. У Джаббера Вонгара не было проблем, и жизнью своей он был вполне доволен. Он отвлёкся. Мусорная хуетень прорезает ему живот, и он ахает, потому что больно ужасно, и хмурится, потому что тушка его чуть кренится вбок от кровопотери и не очень хорошо слушается. Грязная рана тянет, и ему совсем не кайфово — его обычно не торкает на боль от всякой сомнительно-одушевлённой всячины, только от людей нравится. По связи в голове бьёт беспокойством, и Джаббер даже злится немного — у него тут, блять, Занка, перед которым надо красоваться, чтобы разрешил вечером полапать, а он чуть ли с ног не валится от какой-то царапинки? Не, не «чуть ли». Он заваливается и падает. «Прости-извини», — бурчит он прицельно в связь, злясь на самого себя. В ответ обдаёт чем-то сначала острым, а потом тёплым, и он находит в себе силы провести по щеке Манкирой. Он прикрывает глаза. Когда боль отступает, он продирается обратно в сознание, и Занка в его голове гудит очень громко и очень холодно. Команда, кажется, уже заканчивает уборку, потому что та большая хуёвина, которая его зацепила, не видна нигде. Занка оборачивается на него, сводит красивые брови, открывает рот, что-то говорит, но звука не появляется. У Джаббера звенит в ушах, и он опять злится — как смеет эта никчёмная туша отнимать у него звук голоса Занки? Он ввёл ей конскую дозу обезболивающего от своей девочки, а она в ответ против него бунтует? Он насилу поднимается, чуть пошатываясь, и рот Занки открывается шире, и Джаббер слышит звук, но не может разобрать слов. По связи бьёт опаской и предостережением, и Джаббер хмурится. Что не так? Ещё какая-то мусорная хрень вывалилась? Он делает шаг в сторону Занки, и лицо того белеет, а в голове звенит его паника. Чего паниковать-то? Кто там подох уже за те сколько-то там минут, что его не было? Он подбивает ногой что-то мягкое. Позволяет взгляду соскользнуть с испуганного, белого лица Занки — и натыкается взглядом на какую-то хуетень, которая должна быть у него внутри. Он не очень понимает, на что смотрит, потому что у него мутно в глазах. Кто-то подхватывает его на руки, и темнота опять забирает у него связь с Занкой.

***

Ему холодно и одиноко в темноте. В темноте тихо, очень тихо, потому что никто с ним в темноте не общается. Кто должен был с ним общаться? Темнота его куда-то тянет, куда-то несёт, омывает спокойствием, но это плохое спокойствие — оно тихое, и тишина эта звенит в ушах. Он не может напрячься и вспомнить, почему это спокойствие — плохое. Что это такое — плохое? Он не может напрячься совсем, ему тихо, холодно и одиноко, и по-плохому спокойно, и его куда-то тянет, и он не может вспомнить, почему должен сопротивляться. Он почти поддаётся, но внезапно какая-то светлая искорка зарождается в темноте. А потом его прошивает электричеством.

***

Он чувствует Занку. Не только в голове — он чувствует его руку своей. Занка фонит беспокойством и облегчением, и Джаббер дёргает за связь у себя в голове, чтобы почувствовать, что она ещё здесь. Блядская темнота, блядская туша, которая забрала у него хуеву тучу времени с Занкой в голове. Он приоткрывает глаза. Свет в помещении очень яркий, но Занка закрывает от него лампу, и его красивое лицо обрамляет белый ореол, как у ангелов на картинках. Джаббер снова дёргает за ниточку связи, которую воображает себе, и делится своей обидой. Блядская боль не уходит, и это плохая боль, и ему совсем не нравится чувствовать плохую боль. Плохая боль вывела его в блядскую темноту, а в блядской темноте ему было холодно и одиноко, потому что в блядской темноте, в отличие от хорошей темноты, которая бывает, когда он, надрочившись всласть, на своём матрасике в комнате Занки засыпал — в этой блядской темноте нет ощущения присутствия Занки. Есть только одиночество, и холод, и ему, блять, было страшно в блядской темноте — и он никогда не думал, что станет таким слабым и уязвимым от появления родственной души. «Хочу сладенького и на ручки», — формулирует Джаббер в связь, хотя они выяснили почти сразу, что мыслями обмениваться не получается — только эмоциями, которые они переносят, и намерениями. Но так привычнее, и Занка ещё ни разу не истолковал его неправильно, так что Джаббер продолжает формулировать запросы и позволять связи переводить их для Занки. Занка хмыкает как-то невесело, всё ещё держит его за руку. — Как твой живот? Джаббер чуть глушит боль, прежде чем направленно поделиться ей, хотя Занка, наверное, и так чувствовал какие-то отголоски его боли на своей стороне связи. Занка кивает и проводит по лбу Джаббера рукой — лоб оказывается мокрым, и Джаббер не может нахмуриться — мышцы совсем не слушаются. — У тебя из раны кишка выпала, когда ты пошёл, — говорит Занка как-то очень ласково, и Джаббер позорно хочет его приласкать. — Ты чуть не помер. «Извини», — думает Джаббер, потому что во рту сухо и туго. Занка прикрывает глаза, приоткрывает поток со своей стороны, и там есть облегчение, а ещё больше там остаточных паники, страха и злости от бессилия. У Джаббера горло становится ещё туже. С каких пор он стал таким хлюпиком? Он гладит чужую ладонь в своей большим пальцем, и Занка аккуратно опускает туловище, утыкаясь ему в бок лбом. Джаббер медленно сдвигает вторую руку и гладит его по волосам. Они сухие и ломкие, и он посылает волну довольства и узнавания по связи. Занка отвечает чем-то неопределённо-нежным. Джаббер даже не может заставить себя думать о том, чтобы быть сильным. Хочется ласкаться, слушать их связь и спать. Он засыпает, перебирая прядки Занки.

***

Все, кажется, уже знают, что они с Занкой — родственные души, потому что ни целительница-электрокутор, ни её брат, зашедший померить лицо Джаббера, не выглядят удивлёнными их переплетённым рукам. Его держат в палате ещё два дня, за которые Занка почти не отходит от него, засыпая в полусидячем положении — а потом, когда шов на брюхе схватывается должным образом, благодушно отпускают. Занка выглядит хуже, чем он, и Джабберу приходится почти насильно его сначала накормить в общей столовой, а потом уложить в постель, как будто это он тут бедненький больной. — Иди сюда, — говорит Занка, и в его голосе нет привычной команды. — Ложись со мной. Джаббер гасит свет в их комнате и ложится ему под бок. Занка тут же подтягивается поближе и зарывается ему в шею, укладывая руку ему на кадык, и дышит. Джаббер приобнимает его, и ему даже лень радоваться тому, что его пустили на шконку, и стыдиться, что он так размяк из-за Занки. Размяк, и хуй с ним. Зато Занка с ним рядом, а не где-то по другую сторону блядской темноты. Он лежит тихо — но это хорошая тишина, потому что их сознания сплетаются, и это хорошо. Это как поцелуй: сначала они делятся болью, потом — нежностью. Джаббер не замечает, что они и в материальном мире целуются, очень сконцентрированный на мягкости и тепле сознания Занки — но у Занки влажные и мягкие губы, и он маленький и хороший, и ничего страшного, что он совсем не властный сейчас, зато он очень тёплый и ласковый, и он прямо тут, и его можно гладить и не выпускать из объятий. Занка запускает язык ему в рот и просто держит там — им лень двигаться, и они лежат, сплетённые везде. И медленно засыпают.

***

Он больше не спит на матрасике. Как-то естественно получается, что он засыпает и просыпается в обнимку с Занкой. Оказывается, что это ещё лучше, чем засыпать под его одобрение и просыпаться под его шебаршение с другого конца комнаты. Через два дня Энджин, Рудо и Рию встают после ужина, и кто-то из помощников — Занка однажды вбил в него уважительное обращение к ним — желает им удачи на миссии. Джаббер порывается встать, но Занка кладёт руку ему на плечо и заставляет сесть обратно. — Ешь спокойно, мы не идём. — С хуя ли? — почтительно отвечает он, теребя суп ложкой. — Я уже нормальный. Шов чистый. — Именно поэтому ты не выходишь в загрязнённую зону. Я в курсе, что ты в форме, но, пока всё не зарастёт, ты только в штабе тренируешься. — Да я... От Занки начинает чуть фонить неудовольствием — хватает и этого, и Джаббер затыкается. Занку в последние дни хочется только целовать и нежить, а вовсе не расстраивать. И он молчит. Они опять целуются в комнате, и Джаббер смотрит ему в глаза, и Занка смотрит в ответ. У Джаббера возникает ощущение, что они какая-то женатая пара средних лет, которым хочется только в кроваточке в обнимку лежать, созерцать и кушать. В целом, скука его совсем не настигает в последние дни, так что он с таким распорядком дня согласен. А потом они как-то очень внезапно начинают раздеваться. Джаббер приходит в себя, только когда Занка закидывает голую ногу ему на бедро, подтягивая поближе — их связь пышет жаром, и Джаббер как будто намешал какой-то афродизиаково-расслабляющий яд. Ему хорошо и горячо, и Занка говорит ему, что и как делать, и не позволяет двигаться, и сидит на нём верхом, и их связь поёт, и это так хорошо — когда тебе хорошо, и когда ты в собственной голове чувствуешь, как хорошо другому. — Как заживёт — поменяемся, — говорит Занка, позволяя себя вытирать. Когда заживает, они снова выходят в заражённую зону, и Джаббер слушает как будто бы затвердевшую связь, и слушает, когда Занка его предостерегает, и прислушивается, и не пропускает удары, и Занка выглядит довольным. Когда заживает, они меняются — и так тоже хорошо, потому что Занка больше его не щадит, берёт за волосы, как нравится, и утыкает лицом в подушку. Они всё ещё меняются по настроению — и Джаббер чувствует себя каким-то благословлённым, потому что Занка внимательно слушает их затвердевшую связь, тоже, и прислушивается, и это ощущается, как равенство. И в пустошах — тоже. Туша Джаббера — не просто тело, которое можно испытывать на прочность. Это тело нравится Занке, и оно нравится Джабберу, потому что оно умеет не только болеть и триповать, но и целоваться, и ласкаться, и есть сладости, и принимать ванну, и оно нравится Занке. Он заботится о теле, чтобы не провалиться в блядскую темноту опять. Занка заботится о своём, тоже, и Джаббер не боится темноты — если они и провалятся, то провалятся вместе, и там будет тепло и полно. У Джаббера Вонгара впервые за жизнь появляется свой собственный партнёр.