ритм рыхлого эха.

Каково это, когда каждое мгновение твоего существования украшает пудовый терновый венец знания прошлого, настоящего и будущего всей видимой вселенной, пока окружающие с трудом-то дошли до концепции Солнечной системы, но поставили Землю в центр. Иглик, как бы это странно ни звучало в его случае, плохо помнит, каково было — до. До того, чтобы от малейшего действия перед глазами не прокручивались бесконечные варианты развития событий. И так всегда, стоит предстать перед банальным выбором, какую книгу полистать перед сном. По факту дела Иглик может просто свести влияние креста в ноль, как делают остальные братья. Но в его случае грань между бездействием и действием — не в решении обратиться к святой магии, а в одной мысли. Малейший вопрос, возникнувший случайно, и природное любопытство тут же легко и бесконтрольно скользит за пределы человеческих знаний. Разум Божий просто знает масштабы того, что ему доступно, и не может остановиться. Ограничивать себя, чтобы отдохнуть и, например, спокойно уснуть, всё равно что постоянно повторять мантрой «не думай» — бесполезно. Поэтому он нашёл другой метод борьбы с головной болью. Точнее с моментами, когда она становится невыносимой. Всё-таки не просто так его основная суть – знания Бога в теле человека, пусть и могущественного. Из-за этого мигрень стала его вечным другом. И пусть орден продолжает шутить, что не самый приятный характер у младшего от недосыпа и головной боли, а не от всего, что он знает. Если успокоить свои загребущие до знаний руки — отрежь их. На время. Пока не отдохнёшь. — Приветствую тебя, Рунбора. Храм сводами преломляет звук в эхо, но рыхлое, не звонкое, как положено при таком блеске полированного камня, а всё из-за каменной крошки, пыли и тканей, разложенных на полу, чтобы мелкий мусор не поцарапал мрамор. — И тебе здравия, Иглик. Прости, я сейчас к тебе не спущусь… — отвечает Рунбора со строительных лесов. Умелые грубые руки скользят над камнем, легко осязая и с нажимом прощупывая. В идеальном мраморе уже проглядывает статичный силуэт. Похоже, в этот раз будет что-то блаженное. — Да-да, вижу, не отвлекаю, — Иглик подходит к скамьям, сдвинутым ко входу, чтобы не мешать работе в центре, выбирает где-то в середине, чтобы пыль в глаза не летела и вид был достойный, отодвигает добрый десяток скамей вперед, чтобы можно было пролезть, и садится, сложив руки на спинке впереди. Рунбора тут же погружается в работу, в свой особенный язык. Иглик уже не первый раз так приходит, и прекрасно изучил все паттерны поведения брата. Пока он творит свою личную магию, практически не отходит от работы, разве что смочить губы, и не говорит тем более. В первые разы таких вот неожиданных посещений пытался вести беседу, спрашивать, как младший вообще его нашёл, и каким делом сейчас занят. Но и в разговоре полноценно участвовать не мог, и с какого-то своего ритма работы сбивался. Поэтому они с Игликом просто договорились, что если тот приходит, то просто садится в сторону и занимается своими делами, а Рунбора – своими. Правда старший всё ещё пытается извиняться, но это уже скорее пустая выучка этикета и вежливость. Иглику было бы ни горячо, ни холодно, если бы тот вообще не здоровался. Лучше даже так, но вслух объяснить навряд ли бы смог. Дело всё в каком-то… внутреннем балансе, когда он наблюдает за работой скульптора. Настолько талантливого, чтобы все перфекционистические замашки Иглика сдавались перед искусностью, и настолько погружённого в процесс, чтобы всякие посторонние отвлечения не перебивали особенного ритма молотка, закольника, шпунта, скарпеля, или шороха штампов. А самое главное во всём этом — не только то, что успокаивается человеческая суть от такой медитативной картины, но и что вариации будущего сокращаются до относительно малого списка. Рунбора от своей работы не отойдёт ещё несколько часов, шанс на неисправимую ошибку очень мал, а значит либо его отсюда срочно сорвут куда-то, где без него могут погибнуть люди, либо работу он закончит. И вот ритм, недостаточно ровный, чтобы надоесть, но и не слишком разнообразный, чтобы нагружать, заполняет Иглику голову. Он кладёт подбородок на руки, и из его сознания медленно уплывают дела, по которым он изначально приехал в город, и последующие планы. Разум всё еще гудит нещадно, но здесь достаточно холодно, да и двери и окна всё открыты. Душно быть не должно, значит, и хуже не станет. Когда Рунбора касается пальцами уже не просто куска мрамора, а образа лица, Иглик вдруг ловит себя на забавной, но очень простой мысли. Он приходит сюда, чтобы хотя бы некоторый спектр судьбы, написанной Высшим, перестал мельтешить перед глазами и собрался в руках одного человека, Рунборы. А ведь Рунбора на то и Воля Божья, чтобы иметь Волю влиять на что-то, и на судьбу в том числе. От банальности идеи Иглик хмыкнул себе в руки и склонил голову набок. Правильно он говорил оруженосцу, что приходит сюда, чтобы временно отупеть. Ну и побыть с братом, которого видно в цивилизации раз в год и то дай Высший. Всё с отрядом Истребления по дорогам да по лесам ходят, нечисть изгоняя. Не Лиаф, конечно, но всё равно случаем надо пользоваться, пока Рунбору не пришлось снова по кустам ловить, чтобы словечком перекинуться. Или очередной колкостью насчёт возраста. Не надоело ведь, за два века-то. — Иглик. Голова почему-то тяжелая, тело болит от того, что затекло, а перед глазами весь состав отряда Истребления скачет через кусты в каком-то бесконечном потоке, будто их там не четыре и медведь, а ещё по десятку клонов на каждого. — Иглик, уже рассвет. На спину опускается тёплая ладонь и Иглик крупно вздрагивает от того, что замёрз, и почти воет от того, как напряжением режет весь хребет. — О-ох… — скрипя похуже Игамонда или старой двери, он разгибается и морщится. В глаза бьёт розовый свет, и приходится снова зажмуриться. Уснул что ли… Но тут на плечах уже появляются две забитые ладони и Иглику приходится проснуться, потому что массажные движения с посылом вредности, как когда люди щекотят друг друга, впиваются в нервную систему хуже клинка. — Рунбора! Не смей! Я не разогнусь потом! Брат отшатывается от слабо пролетевшей ладони в своём направлении и ехидно улыбается, сверкая синими глазами на младшего, растирающего сальные со сна зенки. — Звучит двусмысленно, братец. — У кого что болит, Рунбора. Да и не стыдно тебе, в храме-то? — Ну, надеюсь, Высший меня простит. Да и баланс соблюдать нужно. Иначе я от святости светиться здесь начну. — Ну будешь своим вместо лампочки. Не всё ж вам с огнями Лоргона шарахаться… — Лампочки? Иглик пропускает последний вопрос мимо ушей, потому что, продрав глаза, он поднял голову. На мгновение ему показалось, что прекрасная святыня тянет руку прямо к нему. Вторая у неё мирно лежит внизу. Сразу же в глаза бросается невероятно подробный и живой перелив ткани, а лицо, хоть и не имеет чётких контуров, передаёт всю суть, вложенную в камень и здешние стены. — Кто это? — спрашивает искренне Иглик, поднимаясь. Слышит сбоку ухмылку и оборачивается. — Знаешь, давно я тебе ничего не рассказывал, поэтому, раз уж ты неожиданно дал мне повод… пойдём что ли в таверну неподалёку? Час ранний, но хозяйка там с солнцем поднимается. — В смысле? — Иглик какое-то время осознаёт, а потом до него запоздало доходит, что он правда, по-настоящему, всерьёз спросил про святыню. Не обратился к своим вселенским знаниям, даже не вспомнил банально, что читал когда-то про этот храм, и в честь чьего имени он возведён. Мда, в этот раз его совсем развезло. Стал прямо как… обычный человек? Ну или хотя бы чуть больше к нему приблизился. — Ты бы эту дату записал куда-нибудь, — проворчал младший, выбираясь из-за скамей и путаясь в ногах. Рунбора уже ждёт у входа и прекрасно видит, насколько неуклюж и помят со сна Разум Божий, обычно идеально вышколенный, чтобы вписываться ко двору. — Хозяйка таверны запишет к себе в книгу наш заказ. Пошли, пока я с голодухи не начал грызть гранит науки. — В стихоплёты заделался, братец? — А ты в камнетёсы, весь в пыли. Хоть бы сел подальше. — Там от двери тянет. Рассветное солнце ложилось на плечи прохладой и росой, провожая рыцарей до порога таверны, всего четверть часа как открывшей свои двери. Если со спины посмотреть, и не понять, что это Разум и Воля Божьи. Один мятый, другой в каменной пыли, и перекидываются колкостями как самые обычные люди без званий и наград.