Надежда, заточённая в шрамах

Свобода. Вот она. Спустя столько лет бесчеловечных опытов. Спустя целую жизнь, никогда не принадлежавшую ей самой. С-в-о-б-о-д-а. Вот-вот. Ещё чуть-чуть. Злосчастная минута тянется часами. За стеклом в безлюдном коридоре то и дело мелькает фигура, сопровождаемая обезумевшим от ожидания взглядом, пока, наконец, не раздаётся звук отъезжающего механизма двери. Спасительный силуэт возникает тенью в проёме, обрамлённый режуще ярким светом ламп, и раздаётся короткое, командное «сейчас». Слово эхом стучит в голове, смешивается с жужжанием лифта, отдаётся в каждом звонком шлепке голых стоп о ступени, бетонный пол и, наконец, землю. Мокрые комья грязи облепливают, кажется, до колен, с каждым метром идти всё труднее, но суматошно дрожащие ладони не выпускают запястье двенадцатилетнего тèльца, будто то пропадёт, рассеется, стоит отпустить в скалящуюся пасть природы. В безмолвной тиши мимо стрекотания сверчков проносится отрывистое дыхание, хруст веток, рассекающих плоть, тихий скулёж, неслышные молитвы и сбивчивые слова успокоения. Спустя часы безудержного бега, ход замедляется, прерывается спотыканиями о коряги и иссякающую выносливость. Корни хватаются за ботинки и лодыжки, желая забрать себе. «Вернуть природе». Женская фигура, облачённая лишь в тонкую чёрную ткань, еле прикрывающую кожу изрезанными лоскутами, обессиленно летит вниз. Тонюсенькая ладошка хватается за ледяной воздух, ища исчезнувшую во мгле руку. Под весом рухнувшего тела раздаётся глухой хруст и мерзкое влажное чавканье. Перепачканные в грязи сапожки тормозят, и их владелицу нагоняет сумасшедшая одышка, точно у загнанного зверя. — М-мам? — сбивчивые вздохи глушат и без того неслышные просьбы отозваться. Две чёрные бездны суматошно ищут дёргающийся силуэт где-то под ногами, в редкой траве и слякоти. Разбрызганная грязь начинает отливать ржавым, почти кровавым оттенком. Силуэты кустарников перед глазами раздваиваются, возвышаются и окружают со всех сторон, корни кандалами приковывают к сырой земле. В ушах трезвонит голосистый набат. Что-то раскалённое стекает по замёрзшим мочкам и капает в грязь, с жадностью поглощающую каждую крупинку. Сквозь прорези маски, до ноющей боли задирая шею, женщина впивается взглядом в шпиль церкви, высящийся впереди. Фиолетовый свет ламп обрамляет величественное здание невесомым ореолом Божественности. С каждой минутой резные узоры стен виднеются всё чётче, подсвеченные восходящим солнцем. Осенний и угнетающе мрачный наблюдатель пробивается сквозь облака. Обжигающе яркие ресницы небесного ока проходятся по бледной коже, выжигая волдырями «беги». — Ещё чуть-чуть..идём, милая.. — слабый, но до спёртого дыхания ласковый голос раздаётся из-под фарфоровой маски, чудом уцелевшей при падении. Обламывая уязвимую кору безжалостным хватом когтей, женщина тяжело, едва не падая, поднимается, подхватывает тельце в лёгком пальто и несётся вперёд, что есть сил в изрубленных до мяса ногах. Каждый широкий шаг оставляет кровавый путь, брызгами выкладывающий их след, словно для хищника, следующего по пятам. Из-под толщи утреннего тумана прорезается зрачок солнца, облюбовывая воспалённую кожу нагих щиколоток и спины кроваво-алым. Он провожает беглянок своим ненасытным взглядом, не отрываясь, вплоть до спасительной тени ещё не обсыпавшихся кустарников и запертых дверей церкви.

***

Карандаш до треска сжимается в дрожащей руке, взгляд бегает по странице, таблице, задерживаясь на единственной строчке: дизельное топливо, 698 галлонов. Им хватит на зиму, а если нет, то возьмут из резервов. Но прагматичный разум вновь даёт знать о себе пульсирующей болью, заставляющей до цветных пятен сжимать веки: запасов хватит с натяжкой ещё на 3 зимы, позже начнут сильно портиться, но непредвиденные ситуации могут потребовать больше, тратить нельзя. «Если ГЭС встанет раньше или заработает позже, нам понадобиться ещё 132 галлона. Минимум. Еда. Хватает.. Но она никогда не бывает лишней. Лекарства. Антибиотики, обезболивающие, жаропонижающие и другие средства— всё, что найдут, можно использовать. Я отдал Денни список всего нужного, если что, они сориентируются на месте.» — мысли бегут строкой по темноте век. Винсент, наконец, открывает глаз и с тихим кряхтением разминает измученную часами шею, отпуская карандаш, покрывшийся глубокими вмятинами. Выключатель настольной лампы щёлкает, скрывая в полумраке книгу учёта припасов и позволяя чувствительному зрению отдохнуть, даже мигрень как будто отходит на второй план. Винсент с удивлением отмечает, что комнату уже можно разглядеть и без лампы — солнце восходит. Левое уцелевшее ухо дёргается в сторону закрытого окна: снаружи слышится чьё-то копошение — уже почти 7 утра. Чтобы размять затёкшее тело, он поднимается со стула, но тут же спотыкается и вцепляется в стол до жалостливого скрежета древесины. В безмолвии помещения вдруг раздаются громкие глубокие вдохи, будто утопающий хватается за последние глотки кислорода. Кренясь из стороны в сторону, Винсент с горем пополам доходит до окна и упирается руками в подоконник. Пальцы резко, почти раздражённо дёргают ручку, и в комнату и лёгкие впускают поток влажного, прохладного воздуха. Мысли внезапно скручиваются в клубок из чужих разговоров с улицы и собственных тревог, каждый звук отдаётся звоном прямо в мозг. Как ребёнок, желающий спрятаться от родительской ссоры, Винсент зажимает ухо и глаз руками, отворачиваясь от режущего света, но не отходя от окна, от единственного холода в душной комнате. Пол под ногами плывёт, и он ложится грудью на подоконник, вжимаясь лбом в кажущийся ледяным пластик. Среди разрозненного сознания он цепляется за тянущиеся секунды тикающих часов в нагрудном кармане, каждые 60 приносят слабое, едва заметное, но всё же облегчение. Спустя 7 минут Винсент находит в себе силы распрямиться и начать собирать мысли в кучу. Обострённый приступом слух вдруг улавливает повторяющиеся звуки. Шаги. Неторопливые, но дающие понять, что их обладатель даже вне службы закалённый солдат: между каждым звуком проходит равное мгновенье, словно вымеряют точнейшим секундомером. Как на строевой подготовке. И как раз тогда, когда он пытается прикинуть в каком направлении идёт человек, дверь неспеша открывается, своим протяжным скрипом заставляя неприятный импульс пройти от затылка до кончика вздрогнувшего хвоста. Хейден. Это безусловное узнавание его по малейшим деталям, даже без сверхчувствительного слуха, прежде позволявшего различать дальность и положение объекта, теплит что-то ноющее, оставшееся в далёком прошлом, и сейчас отвлекающее от поутихшей мигрени. — Не спишь, — тон ровный, но не командирский, не делающий выговор за непослушание, наоборот, скрывающий обеспокоенность замеченным фактом. Поднос, принесённый ранним гостем, раздражает бренчанием кружек, тарелок и чайной ложки, бульканьем травяного чая, вмиг расплывшегося мятным ароматом по помещению. Новые раздражители заставляют ухо дёрнуться в безуспешных поисках источника звука, однако его обладатель не сдвигается ни на дюйм, лишь продолжает стоять лицом к светлеющему пейзажу просыпающегося туманного утра, не смея обернуться. Потому что чувствует взгляд, оценивающий его фигуру, замечает паузу, перед тем как тот ставит на стол поднос, и шаги не те, что были в коридоре, — поступь противоречиво мягкая для армейских берцов. — Винс, я подойду слева, — фраза, ставшая абсолютно будничной за эти 5 лет, вдруг вызывает те же чувства, что и в первый раз: стыд и беспомощность. Чужое приближение заставляет сердце биться чаще, словно это не близкий друг, а палач с притупившимся топором. — Вам скоро выезжать, лучше бы перепроверил всё, чем тут..ошивался, — пытается отстранить пренебрежительным словом, не дать увидеть тревоги, но большая, тёплая рука по-товарищески сжимает дрогнувшее плечо. Строгая решимость, исходящая от тела позади, успокаивает, притупляет страх собственной бесполезности. — Лана, Хуан и Дэвид всё трижды перепроверили, — Хейден чуть склоняется вперёд и добавляет уже гораздо тише, замечая дискомфорт на чужом лице. — Я тоже всё проверил. — А..а лес? — Винсент вновь жмурит глаз, чувствуя расползающуюся боль от правого виска до пустующей глазницы и тщетно надеется, что все его реакции оставят без внимания. Но Хейден вдруг замирает и всматривается так, что взгляд практически физически ощущается на коже. — Мигрень? — спрашивает одними губами, практически неразличимо для обычного человека, так, чтобы сходящий с ума от какофонии малейших шумов Винс мог воспринять смысл его слов без боли. Тихое "угу" служит мгновенным приказом действовать: Хейден осторожно, без лишних наклонов и тряски, усаживает несопротивляющееся тело на диван, в один шаг оказывается у рабочего стола и тянется к верхнему ящику, точно зная расположение всех необходимых Винсенту вещей. Подушка рядом продавливается. Маленькая таблетка обезболивающиего тут же оказывается на подрагивающей ладони и отправляется в рот. Фляжка с бряцаньем открывается, и металлическое горлышко подносят к чужим губам. Таблетка царапает пересохшее горло, но Винсент не замечает, он смотрит перед собой. Взгляд цепляется лишь за лицо, чей обладатель смотрит с таким неприкрытым беспокойством, что внутри что-то рвётся. Не надо. Не надо думать о нём, когда на носу такая важная вылазка. Не давай тщетных надежд. — Не надо за меня волноваться, — касаясь чужих пальцев, Винсент отодвигает застывшую у его лица фляжку в сторону. — Я не могу не волноваться о человеке, заботящемся о всём поселении, — Хейден хмурится, призывая сдаться и позволить открыться, но вдруг весь замирает от ощущения движения рядом с бедром. Винсент склоняет голову к правому плечу, избегая чужих прожигающих глаз. Верно, он не должен допустить, чтобы хоть что-то произошло с поселением в отсутствие капитана. Хвост нервно бьёт по чужим штанам, заставляя Винсента переживать ещё больше от собственной открытой тревоги. — У меня плохое предчувствие насчёт миссии, Денни.. И я не хотел тебе о нём говорить, чтобы ты сфокусировался на задаче, — слова заканчивает почти шёпотом, закрывая глаза. — Это всего лишь мои мысли.. — Мы будем настороже, — Хейден понижает голос и гладит обвившийся вокруг металлической ладони хвост, стараясь рассчитать силу протеза. — Лана или док посидят с тобой, пока ты не придёшь в себя. — Нет-, —протест прерывают без шанса вставить слово. — Это моё решение, как капитана, — хоть голос и остаётся тихим, тон становится командирским, пресекающим любое пререкание. — Я знаю, что ты ненавидишь обращаться к людям по своим нуждам, но подумай о поселении. Ты здесь главный, люди нуждаются в тебе здоровом и здравомыслящем. Винсент морщится, чувствуя себя уязвлённым: отчитали, как капризного ребёнка, да ещё и за дело. Хвост тут же рассекает воздух и плетью опускается на чужое бедро, где его прессом прижимают рукой. — Ты не хотел волновать меня, но действуешь вразрез собственным словам, Винс, — он выделяет имя, произносит его с нажимом, будто пытаясь достучаться до чего-то глубоко внутри другого. — Если тебя раздражает их присутствие, никто не будет сидеть с тобой, но приходить проведать будут. Поселение. Возможно так будет легче. Думать о поселении, о своей роли, о том, что Хейдену спокойнее, когда с ним поселением всё в порядке. Чужой силуэт исчезает в дверном проёме, кажется, произнеся что-то мягкое напоследок. Стоит двери закрыться, как на подоконник заскакивает тень. Мех отливает бронзой в лучах восходящего солнца. Точно хозяйка помещения, кошка осматривает комнату, рассчитывая, где она сегодня будет отдыхать, бросает взгляд на понурую фигуру и прыгает на подлокотник дивана. Вдруг зыбкий материал обивки скользит под лапами, заставляя повиснуть под аккомпанемент из отчаянного мяуканья и трещания разрываемой ткани. Возвращая себе лицо, кошка подтягивается наверх и плюхается на чужие колени, где с мурчащим удовольствием подставляется под вялую ласку. — Дракон, скажи мне, у них всё будет хорошо? — Винсент, наконец, опускает взгляд на чёрный комок, от удовольствия пускающий когти сквозь ткань штанов до кожи. Названная поднимает голову и смотрит в нависающее лицо так, словно её — кошку учёную — спросили, будет ли она есть паштет. Но, поразмышляв о чём-то своём, она вдруг кивает с таким деловым видом, точно понимает всю серьёзность чужих слов. — Хорошо, пусть будет так, — плечи чуть подрагивают от неслышного смеха. — Спасибо, что успокоила. Дракон трётся о подставленную ладонь и с чувством выполненного долга позволяет себе расслабиться, растягиваясь в безвольную тряпку. С улицы слышатся голоса: Лана, кажется, практически насмерть и взасос зацеловывает Хуана, судя по крикам Дэвида, недовольного тем, что его красавицу-машинку порочат непотребствами. И совсем скоро звук заведённого Хамви уносится прочь от базы, в сторону КПП.

***

Закат кажется алее обычного, точно холст неба окропили кровью. Винсент нервно теребит утренний отчёт, наблюдая за приземлившейся Шадией — их гражданской разведчицей, если её можно так назвать: 10 лет она помогает этому поселению, каждый день облетая окрестности, чтобы её муж мог описать обстановку в докладе. Вдруг рация на поясе шипит и оттуда доносится беспокойный мужской голос: — Лейтенант Хендерсон, я сержант Колдуэлл. Разрешите доложить. Приём. Сердце на секунду замирает: доклад обычно приносят в письменной форме. Значит случилось что-то срочное. — Принял. Докладывайте. Приём. Хвост прижимается к бёдрам, и Винсент вслушивается в почти незнакомый женский голос. — В лесу на востоке и севере я заметила заражённых. В церкви..около неё, в тени какое-то копошение, но ближе не подлететь. На юге чисто. Но заражённые..они слишком активны для вечера и последний раз появлялись полгода назад. Также сообщаю.. — Шадия объясняет с паузами, подбирая слова так, чтобы передать главную суть, — вдоль дороги до Милтона пара мутантов или заражённых. Приём. Милтон. Отряд Хейдена отправился именно туда. Винсент прерывисто выдыхает, только заметив, что задерживал дыхание, пластик рации жалобно скрипит в его хватке. — Принял. Жду письменный отчёт. Конец связи. Проклятое шестое чувство снова не подводит своего хозяина.