О тех, кто за твоей спиной

5 июня, 1998

Гарри до побеления костяшек сжимала палочку, пряча лицо за спутанными волосами. Она старалась смотреть только под ноги, чтобы не видеть ряды надгробий. С битвы за Хогвартс прошёл месяц, все павшие герои были похоронены, а она ещё ни разу здесь не была. И вот первый, кого она решила посетить — Северус Снейп, которого она ненавидела большую часть своей жизни. ​Она не могла понять, почему именно он. Почему именно его смерть она видела в кошмарах чаще остальных? Всего лишь бывший профессор. Грудь сдавило от этой мысли. Нет. Не просто профессор. Шпион. Герой. Она знала: скажи Гарри ему это в лицо, в неё тут же полетели бы проклятия. И не факт, что только на словах. ​​Гарри тяжело опустилась на скамейку перед могилой. С надгробного камня на неё смотрел искусно высеченный знакомый профиль. Щёки вдруг обожгло влагой. Она недоуменно провела по лицу рукой, стирая горячие дорожки. Это были слёзы. Она не плакала ни разу с конца битвы. Ни на одних похоронах. Гарри зажала рот ладонью, давясь судорожными рыданиями. ​Она смотрела на портрет своего мёртвого учителя, которому даже не принесла цветов — на его могиле их вообще не было, в отличие от остальных, — и плакала, как никогда раньше. Гарри с каким-то трепетом осматривала его лицо. Скульптор так точно передал его — казалось, что даже с портрета он смотрел на неё с привычным, ледяным презрением. Этот взгляд… Он вызвал у неё истерический, хриплый смешок сквозь слёзы. ​Когда истерика закончилась, она с удивлением поняла, что пробыла здесь более двух часов. Неуклюже вскочив со скамейки, Гарри направилась к выходу с кладбища, так и не произнеся ни слова.

17 августа, 1998

​В следующий раз Гарри осмелилась появиться тут только спустя два месяца. Стыд за прошлую истерику жёг изнутри. ​Сев на лавочку, она притянула колени к себе и задумчиво вертела в руках палочку. Древесина привычно грела ладонь — Гарри всё ещё не могла расстаться с ней ни на минуту. ​Ей понадобилось время, чтобы собраться с силами и вернуться, но при этом её тянуло на кладбище, как магнитом. Она всё ещё избегала других могил, проходя мимо них опустив голову, но теперь не могла посмотреть и на Снейпа. Ей казалось, что будь он жив, непременно отругал бы её. За слабость. За эмоциональность. За то, что вообще пришла сюда. ​Но никто больше не приходил. Гарри казалось чертовски несправедливым то, что он был вынужден пожертвовать жизнью и смог получить признание только после смерти. «Хотя какое признание?» — подумалось ей. Его могилу посещает только ненавистная ему Поттер. Здесь нет цветов, а она снова не решилась принести их. ​Его смерть мало кто оплакивал. Иногда ей казалось, что только она и делала это. Северус Снейп спасал её половину жизни, а всё, что она могла ему дать — смерть на её руках. Да, не в одиночестве, но в обществе людей, которые его ненавидели. С последней мыслью о том, что дочь его погибшей подруги проживёт немногим больше него самого. ​Гарри закрыла глаза, вслушиваясь в сухой шелест листвы. Ветер гулял между могильных плит, но тишину не нарушал. Августовская жара к вечеру спала, по ногам тянуло прохладой, но Гарри даже не пошевелилась. Запустив руку в волосы, она с обречённым вздохом слегка потянула их, пытаясь отрезвить себя болью. Она не знала, зачем вообще пришла сюда во второй раз. Всё ещё не понимала своей зацикленности. ​Здесь было тихо. Единственное место, где её не могли найти репортеры Ежедневного Пророка, где никто не трогал её и не пытался управлять ей даже теперь, после победы. Ей досталась жизнь — дар, который ощущался тяжелее любого проклятия после того, что они пережили. Этот новый мир «без войны» требовал её постоянного присутствия. Казалось, стоит ей только отвернуться, как всё, что они с таким трудом отвоевали, развалится. ​Вина перед теми, кого не спасла, и ответственность за тех, кто выжил, давили на плечи. Она думала, что после смерти Волдеморта наконец-то начнёт жить. А теперь всё стало ещё сложнее. Пугающая мысль: казалось, что только во время войны она и жила по-настоящему. Но кто виноват, что после постоянных сражений больше ничего не хочется? Даже искать своё место в мире. ​И теперь она сидела на могиле своего бывшего профессора, прячась ото всех, и боялась даже поднять глаза. ​Спустя несколько часов молчания Гарри резко встала и пошла к выходу, пообещав себе, что обязательно принесёт цветы в следующий раз. Уже не сомневаясь, что этот следующий раз непременно будет.

10 сентября, 1998

Воздух разорвало хлопком. Гарри рухнула на мокрую от росы траву, больно ударившись плечом о ножку скамейки. Грудная клетка ходила ходуном, втягивая ледяной утренний воздух, но кислорода всё равно не хватало. ​Она вперилась безумным взглядом в портрет Снейпа. Казалось, он был живым. Более живым, чем в том кошмаре, из которого она вынырнула несколько мгновений назад. ​Перед глазами всё ещё стояла пелена. Огромная змея, вгоняющая клыки в шею. Лицо, искаженное болью. И то, как он рухнул на деревянный пол дряхлой хижины. ​Гарри затрясло. Она помнила липкое ощущение крови на своих руках. Помнила, как метнулась к нему, сбросив мантию-невидимку, сама не понимая зачем. Помнила тот самый взгляд. Он вглядывался в её лицо, будто впервые увидев. Что было в его глазах? Сожаление? О чём он сожалел? Ей не суждено было узнать, не в этой жизни. ​– Чёрт… — выдохнула она, сжимаясь в комок. ​Гарри впилась ногтями в предплечья, раздирая кожу, чтобы заглушить фантомную боль реальной. Если бы у неё было противоядие… Если бы она не ушла… Если бы она была быстрее… ​Она — «Девочка-Которая-Выжила», «Героиня», «Избранная». Но сейчас, сидя на сырой земле в одной пижаме, она чувствовала себя загнанным зверем. Ей хотелось зарыдать, но она не могла проронить ни слезинки. ​Профессор Снейп стал просто ещё одной жертвой всеобщего блага. Он был для неё символом всего того, что она потеряла в этой войне. Она не успела сказать ему ничего, даже банальной благодарности. ​За свою короткую жизнь она столько всего пережила и так мало прожила. Гарри перманентно находилась в смешанных чувствах боли и тоски по упущенному. Упущенному времени, детству, упущенным людям. ​Найти выход из этого пугающего одиночества ей никак не удавалось. И вот уже несколько месяцев она то и дело возвращалась к одной и той же тяжелой — совершенно отвратительной — мысли: она больше не умела жить в мире, где не нужно было сражаться за каждый следующий день. Где войны больше нет. ​Гарри попыталась подняться, и ногу пронзила острая, жгучая вспышка боли. Она зашипела, схватившись за бедро. Пижамные штаны стремительно темнели от крови. ​Её расщепило. ​Трансгрессировать в истерике было идиотской идеей. Она заставила дыхание выровняться, а панику — отступить на второй план, уступая место тупой пульсации в ноге. ​Гарри подняла глаза на профессора. Даже сквозь пелену слёз и боли его взгляд с портрета казался осуждающим. Ей даже почудилось знакомое презрительное искривление губ. ​Она виновато поморщилась и отвернулась, пытаясь избавиться от наваждения. Кое-как поднявшись и припадая на раненую ногу, она похромала к воротам. Аппарировать отсюда прямо сейчас она не рискнула — ещё одного расщепления она не переживет. Цветов она снова не принесла.

17 сентября, 1998

Гарри вернулась спустя неделю. Она чувствовала вину, словно осквернила могилу профессора своей безобразной истерикой. Гарри сжимала в руках стебли белых хризантем. Сначала ей очень хотелось принести лилии, но она посчитала это неуместным. Уж точно не от неё, хотя из ныне живущих, казалось, она осталась единственной, кто имел хоть какое-то право на подобные вольности. ​Положив цветы, Гарри осторожно, стараясь не тревожить ногу, села на скамейку. Она не таясь смотрела на портрет. Какую же роль он играл в её жизни? Она так много думала об этом… ​Их отношения всегда были сложными, отравленными взаимной ненавистью. У Гарри было чувство, что их со Снейпом связывало что-то куда более запутанное, чем должно быть с любым из её учителей. ​Но это волшебный мир. Здесь нет четких границ. Как только ты думаешь, что нашла линию, отделяющую одно от другого, лестница меняет направление и приводит тебя на другой этаж, или стены лабиринта смыкаются, отрезая путь и выталкивая на новый. ​Её личный лабиринт всегда толкал её к войне. ​– Знаете, профессор… — впервые заговорила она. ​Голос прозвучал чужеродно, надтреснуто, нарушая кладбищенскую тишину. Гарри смутилась, но продолжила, сначала тихо, сбиваясь: ​– Я всегда боялась Вас. Так сильно боялась, что начинала бороться с Вами ещё до того, как Вы начинали бороться со мной. К такой стратегии подталкивает жизнь в неблагополучной семье, Вы должны это знать как никто другой. ​Гарри хрипло, коротко рассмеялась. ​– Но это было уже потом. С самого первого урока я так хотела впечатлить Вас. Вы казались таким суровым, а остальной магический мир принял меня так тепло — как мне тогда казалось, — что я не понимала Вашего поведения. Я не понимала, за что можно невзлюбить ребёнка вот так, с первого взгляда. ​Сентябрьский ветер пробирал до костей. Гарри плотнее укуталась в принесенный с собой плед. Она знала, что останется тут надолго. ​– Я злилась на Вас. Так сильно, что хотела видеть в Вас врага. Я старательно не замечала все те разы, когда Вы спасали нас, акцентируя внимание только на Вашем отвратительном характере. И я имею право так говорить, несмотря на всё, что Вы сделали, и на Вашу смерть. ​На последнем слове её голос дрогнул. ​– До конца четвёртого курса Волдеморт был где-то далеко, почти эфемерной угрозой, не смотря на все испытания. Казалось, что всё обойдётся. А вот Вы всегда были рядом. Ненавидеть Вас было просто, Вы это знаете. Ещё в школе я думала о Вас очень много. Наверное, поэтому я не могу отпустить Вас сейчас. Потому что Вы всегда были частью моей жизни, и не имеет значения, в каком именно ключе. ​Да, Снейпа она вспоминала чаще других. Теперь в трудные моменты, перед важными решениями, она мысленно спрашивала себя: «А как бы поступил он?» И если могла — поступала так, как велел бы её самый строгий, самый ненавистный учитель. Учитель, чьи уроки стоили ему жизни, но спасли их всех. ​— Я была недавно в Хогвартсе, — невпопад сказала Гарри. — Я смотрела на первокурсников и на всех этих детей. Знаете, многие из них не почувствовали войны. Благодаря Вам, в том числе. ​Предыдущее поколение называли потерянным, а они… они были просто сломанными. Бродя по замку, в котором прошло её детство, она ощущала себя ещё одним призраком Хогвартса, что бесцельно слоняется по коридорам, не осознавая собственной смерти. Это ощущение опустошения заставило её сбежать из школы как можно скорее. ​— И знаете, что самое отвратительное? Я позавидовала этим детям. ​Зависть к их нормальному взрослению пробудила в ней необъяснимое раздражение. ​— Вы чувствовали себя так же? Поэтому постоянно злились? Из-за нашей беспечности? ​Она встала и опустилась перед надгробной плитой на корточки, внимательно вглядываясь в лицо профессора. ​— О нет, я прекрасно понимаю, что большая часть этого раздражения была вполне себе настоящей. Несмотря на все задачи, что стояли перед Вами, не вся ненависть была показной, — с усталой усмешкой добавила Гарри. ​Она замолчала и задумчиво коснулась холодного камня ладонью. ​– Я ненавижу эту войну. Не только за погибших, но и за то, что она лишила меня всего этого. Нормального взросления. Нам не дали выбора. Просто пришлось сразу быть взрослыми, и всё. А теперь все мы покалечены. Вынуждены жить со шрамами и травмами, потерями, ночными кошмарами и воспоминаниями. ​Она провела пальцами по буквам имени. ​– Стоило ли оно того? ​Гарри резко одернула руку. Ей вдруг стало стыдно, будто она не имела права быть так близко. Она отошла к скамейке и тяжело оперлась на неё бедром. ​– Хотя чего я спрашиваю? Неуместно говорить такое, учитывая все жертвы, на которые Вы пошли. Вы ведь наверняка считали, что стоило? Хотела бы я узнать ответ на этот вопрос. Потому что мне вот иногда кажется, что нет. Но я просто не хочу об этом думать. ​Ей было странно жить в мире, где нет Римуса и Тонкс, чей сын будет расти сиротой, как и сама Гарри. Где нет Дамблдора. Где нет Сириуса. И нет профессора, который положил всю свою жизнь на алтарь этой победы. ​Иногда она просматривала старые фотографии — на них были её родители, их друзья, первый состав Ордена. Их юные лица освещали искренние улыбки. Гарри удивлялась каждый раз, когда смотрела на них — она искала, и не могла найти, ту тень, что навсегда поселилась в её глазах и глазах её однокурсников. Те тьму и скорбь, которыми уродывала людей война. И как тяжело было осознавать, что почти никто из них не пережил Первую магическую войну. Ещё тяжелее было смотреть на оставшихся — тех, кто изменился навсегда. ​– Знаете, профессор, мне стало легче, — тихо призналась она. — Почему я только рядом с Вами чувствую такой покой? Кажется, будто нигде мне нет места, и только когда я прихожу сюда, я не чувствую этого. Спасибо Вам. Вы бы не хотели, чтобы я приходила, я знаю. Но я нагло воспользуюсь тем, что сейчас Вы не можете мне возразить. ​Она поправила плед, который немного съехал с её плеч. ​– В следующий раз я снова принесу цветы.

31 октября, 1998

​– Они заставили меня толкать эту грёбаную речь! ​Гарри возникла из воздуха с громким хлопком, пошатнулась и едва устояла на ногах. Ливень тут же обрушился на неё стеной, мгновенно пропитывая водой дорогую парадную мантию, в которой она только что стояла на трибуне Министерства. Она снова была вынуждена войти в роль национальной героини, символа света. Гарри терпеть не могла быть Девочкой-Которая-Победила. ​Вокруг ни души, только грохот грома и шум дождя. ​В руках она сжимала огромный букет роз, который ей вручил Министр под аплодисменты толпы. Гарри посмотрела на цветы с отвращением, словно держала ядовитую змею. ​– Вам сейчас легко, да?! — заорала она, перекрикивая шум ливня. ​С размаху она ударила букетом о надгробный камень. Ещё раз. И ещё. Пока яркая упаковка не порвалась, а стебли не превратились в мочало. Она швырнула остатки цветов в грязь и начала мерить шагами площадку перед могилой, скользя по размокшей земле. ​– Вы просто сделали то, что от Вас требовалось, и сдохли! Сбежали! Вы оставили нас всех разгребать это дерьмо! О чём Вы вообще думали? ​Её голос срывался на визг, дрожал от ярости и какой-то детской обиды. ​– Хотя о чём Вам думать? Вам было плевать на нас всех! Делали, что делали, только ради женщины, которая умерла двадцать лет назад! ​Гарри остановилась перед портретом, тяжело дыша. Вода ручьями текла по лицу, смывая косметику. Она сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, и со всей силы ударила кулаком по камню. Боль прострелила руку, но это только подстегнуло злость. ​– И при этом Вы не смогли ради этой самой женщины не издеваться над её дочерью! — выплюнула она ему в лицо. — Помните уроки окклюменции? Вы давили на мой разум, ломали его, заставляли переживать всё самое худшее снова и снова. Вы были отвратительным учителем! Вы просто тешили своё эго, пытаясь взять верх над подростком. ​Она снова начала ходить, пиная мокрые листья и куски уничтоженного букета. ​– Ну серьёзно? Вы должны были быть мудрее, Вы были старше! Вы хоть осознаёте, каково это — чувствовать угрозу от своих учителей? От тех, кто обязан защищать тебя? Хогвартс — самое безопасное место в Британии? Да как бы не так! ​Злость клокотала в горле, требуя выхода. ​– Я ненавижу Вас. Я ненавижу весь этот грёбаный волшебный мир! — рычала она, захлебываясь дождем. — Знаете, что мне недавно заявил Дин Томас? Может, Вы даже помните его. Он сказал: «Ты хоть понимаешь, что всё закончилось? Перед нами целый мир! Мы наконец-то можем просто радоваться жизни, совершать безумные поступки и не думать о последствиях. Больше не нужно вздрагивать от каждого шороха и ждать смерти, Поттер!» ​Гарри истерически расхохоталась, запрокинув голову к свинцовому небу, подставляя лицо ледяным струям. ​– Какие к чёрту безумные поступки? Я не хочу совершать безумные поступки! Мне хватило их на войне по горло! Только вот все те порой смертельно опасные выходки, что мы творили, были продиктованы нуждой! ​Она резко повернулась к могиле, тыча пальцем в портрет. ​– А сейчас… Они хотят, чтобы я пошла в Аврорат! Ловить Пожирателей, опять воевать! Это никогда не закончится. Никогда! ​Силы внезапно иссякли. Ноги подкосились, и Гарри, не заботясь о чистоте мантии, рухнула на колени прямо в грязь. Она сидела в луже, среди ошметков цветов, дорогая ткань липла к телу, а на груди, словно насмешка, тусклым золотом поблескивал Орден Мерлина. ​– Вы знали? — тихо и как-то глухо спросила она в пустоту, глядя перед собой остекленевшим взглядом. — Вы знали, что так будет? Что выжить — это хуже, чем умереть? Среди нас нет победивших, лишь проигравшие. ​Гарри спрятала лицо в ладонях. Дождь смывал с неё злость, оставляя взамен лишь звенящую, ледяную пустоту. ​Она просидела так несколько минут, чувствуя, как холод проникает в кости. Затем медленно, с трудом, поднялась на ноги. Грязь стекала с подола её мантии, руки дрожали. Она бросила последний взгляд на могилу и уничтоженные цветы. ​– К чёрту всё это, — прошептала она одними губами. ​Резкий хлопок трансгрессии, и кладбище снова погрузилось в шум дождя.

25 декабря, 1998

Кутаясь в тяжелую мантию, которая совсем не спасала от пронизывающего ветра, Гарри медленно брела по кладбищу. Она знала, что в любом случае придёт к могиле профессора, но сейчас почему-то хотелось отсрочить этот момент. Ноги вязли в сугробах. ​Сегодня было Рождество. Час назад она сбежала с обязательного приема в Министерстве, где снова улыбалась, кивала и изображала символ победы. Ноги сами снова принесли её сюда. ​Многие могилы были очищены, но вот могила профессора — нет. Она утопала в снегу, даже портрет практически не угадывался под ним. Гарри подошла к камню и стянула перчатки. Она начала убирать снег голыми руками, сгребая ледяную крошку, отряхивая гранит. Пальцы почти сразу онемели, а потом их начало жечь огнем, но она была даже рада этому. Боль заставляла чувствовать себя живой. ​Когда камень очистился, Гарри аккуратно, дрожащими красными руками положила на могилу еловые веточки, перевязанные простой голубой лентой. ​– С Рождеством, сэр, — тихо произнесла она, выдыхая облачко пара. — Простите за прошлый раз. Я вела себя… недостойно. ​Она села рядом с надгробием. Казалось, профессор смотрит на неё с осуждением, но теперь в этом взгляде ей чудилось не презрение, а немой вопрос: «Зачем Вы здесь, Поттер?». ​Она медленно покачала головой. ​– Я не смогла, — призналась она, глядя на свои воспаленные от холода руки. — Я была у Норы. Я видела свет в окнах, слышала смех. Но я так и не смогла пересилить себя и войти. Я стояла у двери и чувствовала себя дементором. Мне кажется, я высасываю из них радость одним своим присутствием. Я — живое напоминание о войне, о том, что мы потеряли. Я ведь и сама должна была погибнуть. ​Она сжала себя за плечи, вспоминая этот момент паники перед дверью. ​– Я чувствую себя сломанной волшебной палочкой. На втором курсе у Рона была такая. Все заклинания выходили неправильно, а порой и оборачивались против него самого. Вы знали, что сломанные палочки невозможно починить? Вообще никак. В теории, опытный артефактор может исправить поломку, но таких мастеров практически не существует. Вот и меня… меня некому чинить. ​Гарри горько усмехнулась. ​– Рон и Гермиона… они смотрят на меня со страхом. Они думают, я сошла с ума. Рон крутит пальцем у виска, когда думает, что я не вижу. «Нездоровая одержимость», так сказала Гермиона. Они хотят, чтобы я пошла к целителям разума. Может, они правы? Нормальные люди не ходят на Рождество к могиле человека, которого ненавидели полжизни. ​Гарри откинула голову назад, глядя на падающие снежинки. Здесь было так тихо. Так спокойно. Холод перестал кусать кожу, он стал мягким, убаюкивающим. ​Вдруг в голове промелькнула ясная мысль, словно сказанная чужим голосом: «Как легко было бы просто уснуть здесь. Закрыть глаза и позволить снегу укрыть меня. Чтобы никогда возвращаться в этот шумный, вечно что-то требующий, мир. Просто остаться с ним». ​Эта мысль была такой сладкой, такой уютной, что Гарри почти поддалась ей, прикрыв веки. ​И тут же её пронзил страх. ​– Мерлин… — выдохнула она, резко выпрямляясь и хватая ртом ледяной воздух. Сердце заколотилось где-то в горле. ​Она испуганно посмотрела на профессора. ​– Я… только что я подумала о самоубийстве. Вы можете себе представить? ​Она помолчала, собираясь с духом. ​– Это не первый раз, — призналась она вслух, и её голос дрогнул. — Это не первый раз, когда я думаю об этом, профессор. И я боюсь. Я боюсь того, насколько сильно мне хочется покоя. Кажется, я начинаю понимать Вас… Ваше желание не выжить в той битве. ​Гарри в панике посмотрела на свои руки, красные от мороза. Она поняла, что подошла к краю слишком близко. Она сама презирала себя за желание умереть. Ещё и смела приплетать к этому Северуса Снейпа. Как она, только лишь обретя мир, может уйти вслед за человеком, нашедшим наконец покой? Видимо, эти два состояния пережить одновременно всё же невозможно, что бы ни говорили. ​– Я потерялась, сэр, — её голос сорвался на жалкий шепот. — Я больше не знаю, кто я и что мне делать. Всю мою жизнь мне диктовало пророчество. Руками Дамблдора, руками Волдеморта, порой даже Вашими руками… но всё в конечном итоге было подчинено одной цели — остановить Тома Риддла. Ни разу в жизни я не делала свой собственный выбор. Даже сейчас меня упорно толкают в Аврорат. Может быть, скоро я не смогу сопротивляться. Хотя вопрос ещё, чему именно. Возможно, мысли о смерти будут сильнее. ​Она подняла полные слёз глаза на портрет. ​– А теперь война закончилась, а я осталась. И никто не выдал мне инструкцию, что делать дальше. Мы боролись за этот мир и теперь не знаем, как жить в нём. ​Гарри бессильно опустила руки. Снег продолжал падать, заметая следы её присутствия, словно пытаясь стереть её из этого мира. Она обессилено прислонилась лбом к холодному камню. ​– Что же мне теперь делать, профессор?

7 января, 1999

Небо было низким, давящим. Внезапно, на Англию обрушились метели. Гарри пришла ненадолго. Она даже не стала садиться на скамейку, осталась стоять, зябко пряча руки в карманы пальто. ​– Я испугалась, сэр, — сказала она без предисловий. Её голос был глухим, лишенным эмоций. — В тот раз, на Рождество… Я испугалась того, насколько мне понравилась мысль не проснуться. Меня и раньше это пугало, но в тот раз всё стало таким материальным… Понимаете? Она смотрела на портрет, но теперь он воспринимался балластом, что тянул её ко дну. Гарри сжала губы от того, насколько противной была эта мысль. ​– Я думала об этом все эти дни. О том, что я — сломанная палочка. Отличная вышла метафора, не так ли? Но если палочка сломана, не обязательно её выбрасывать. Нужно искать варианты, пытаться починить её. Или учиться колдовать без неё. Пальцы Гарри в правом кармане сжимали уже изрядно помятый листочек бумаги. На нём почерком Гермионы был написан адрес и имя целителя. Этот разговор должен был помочь ей решиться. ​– Я не хочу умирать, профессор. Правда, не хочу. Я выжила не для того, чтобы сдаться вот так. Это было бы плевком в лицо всем, кто не дожил до этого января. В Ваше лицо — в том числе. И этого я себе позволить не могу. ​Она попыталась расправить плечи. ​– Завтра у меня первый приём у целителя разума. Я не знаю, поможет ли это. Мне страшно, профессор. Страшнее, чем улетать из Гринготтса на драконе. Но я пообещала себе, что попытаюсь. ​Гарри коротко кивнула портрету. ​– Я просто хотела, чтобы Вы знали. Я попробую выжить. Теперь я обещаю это и Вам.

2 мая, 1999

Гарри пришла, когда вовсю уже царила весна. Снег давно сошел, обнажив влажную, черную землю, на которой ярко зеленела молодая трава. Воздух пах сыростью и первой цветочной пыльцой. Он будто был наполнен ожиданием перемен. ​Она не была здесь четыре месяца. ​Осматриваясь вокруг, Гарри поняла, что теперь может спокойно смотреть на могилы, не отводя глаз. Конечно, она всё ещё не выпускала волшебную палочку из рук, ей всё ещё снились кошмары, и её жизнь никогда не будет такой, как прежде. ПТСР в выписке из клиники Святого Мунго — теперь неизменный атрибут каждого героя этой трижды проклятой войны. Но она сделала самое сложное — первый шаг к мирной жизни. ​Гарри подошла к скамейке. Она стояла прямо, расправив плечи, подставляя лицо теплому весеннему ветру. Сегодня она выглядела иначе: мантия была чистой и опрятной, вечно спутанные волосы были собраны в аккуратный хвост, открывая лицо, на котором больше не было той серой, болезненной бледности. ​Гарри почти переборола свою одержимость. Но забывать она всё равно не собиралась. Профессор Снейп этого не заслуживал. Он заслуживал, чтобы его помнили. Она не позволит ему, да и всем павшим героям, стать всего лишь сухими страницами в учебниках истории. Все должны знать, какую цену за мир они заплатили. Чтить их жертвы. ​– Здравствуйте, профессор, — её голос прозвучал уверенно, хотя и дрожал немного от волнения. — Давно не виделись. ​Где-то в ветвях дерева запела птица, нарушая торжественную тишину. Гарри улыбнулась уголками губ и продолжила, словно подхватывая давно прерванный монолог: ​– Гермиона была права. Я нездорова. Мы все нездоровы. И теперь, спустя почти год, учимся жить с последствиями. Я всё-таки пошла к целителю разума. Знаете, это неприятно, когда из тебя вытаскивают каждую мысль, каждое воспоминание и разбирают их, но… мне стало легче. Вы представить себе не можете, сколько раз я плакала на сеансах. Вы меня не видели столько раз рыдающей, а мы ведь шесть лет жили в одном замке. ​Она сделала паузу, вспоминая долгие часы терапии. Сейчас она находится даже не на половине пути, но прогресс уже ощутим. ​– Конечно, я понимаю — и целитель это подтвердил — что после всего, что мы пережили, окончательно прийти в норму невозможно. Но постараться улучшить свою жизнь и наконец-то начать жить, а не выживать — вполне реально. ​Гарри подошла ближе и опустила на могилу букет свежих белых лилий. Их сладкий аромат тут же смешался с запахом влажной земли. ​– Да, я принесла Вам лилии. И знаю, что Вы бы сейчас скривились и произнесли что-то вроде: «Поттер, несносная девчонка, Вы не имеете права лезть в мою жизнь. Так же горделивы и сентиментальны, как Ваш отец». Но я считаю, что это подходящие цветы. Да и, знаете, я поняла, что в Вас гордости всегда было не меньше. Не так ли, Принц-Полукровка? А учитывая то, что на мою личность Вы всё-таки повлияли больше, чем мой отец, предлагаю сделать соответствующие выводы. ​Она присела на край скамейки, чувствуя, как солнце греет спину. ​– Я пришла сюда попрощаться. Нет, я буду к Вам приходить, но теперь это не будет носить такой одержимый характер. Вы-то тоже наверняка устали от моего нытья. Я скорее прощаюсь с Вами как с символом своей старой жизни и своих потерь. И со своей войной. Я готова начать сначала. Будет непросто, но я так устала от бесконечных битв. ​Гарри глубоко вздохнула, озвучивая своё главное решение: ​– Я решила стать артефактором. Последнее посещение натолкнуло меня на эту мысль. Вы представить себе не можете, как была разочарована пресса, да Орден тоже, — они-то пророчили мне карьеру Главы Аврората. Но я не обязана оправдывать их ожидания. Теперь я это понимаю. ​Она посмотрела на его лицо, изучая каждую черту. ​– И я поняла, почему так цеплялась за Вас. Вы всегда были мерзавцем, которого не волновали ничьи чувства. Хотя имею ли я право так говорить, учитывая, что я никогда по-настоящему не знала Вас? Своеобразно, жестко, но Вы заботились обо мне. Готовили к тому, что мне уготовано. Мне тяжело признавать это вслух, но я ошибалась в Вас. ​Гарри покачала головой, усмехаясь. ​– Какая ирония: человек, которого я считала своим кошмаром и каждый год находила всё новые и новые поводы считать его врагом, оказался единственным, кто держал меня в тонусе, не позволяя расслабиться и совершить ошибку. Профессор, Вы научили меня ожидать удара в любую секунду, что очень помогло мне в тот тяжёлый год. Вы были моим якорем. ​Она не осознавала этого раньше, но всю её жизнь всегда кто-то стоял за её спиной, готовый в любой момент подхватить, не дать упасть. Северус Снейп был одним из них. А теперь она оглядывается назад и видит: за ней нет никого. ​Это было больно. Она знала, что если бы не смерть и не война, эти люди всё ещё поддерживали бы её. Но она была готова отпустить их. ​– Видимо, так и начинается взрослая жизнь, — тихо сказала она. — Когда понимаешь, что теперь ты сам несешь ответственность за каждый свой шаг. Я приняла Ваш выбор, профессор. И я рада, что Вы обрели покой, о котором мечтали. Пришло время и мне обрести свой. ​Она вновь посмотрела профессору в глаза. Теперь его взгляд казался Гарри… спокойным? Она улыбнулась — по-настоящему улыбнулась — впервые за эти месяцы. ​– До свидания, профессор Снейп. ​Гарри развернулась и уверенным шагом направилась к выходу с кладбища, навстречу солнцу и своей собственной, новой жизни.