Утрата
14 февраля 2026 г., 04:05
В их первую встречу, пасмурным воскресным утром в небольшом католическом приходе, затерянном среди старинных викторианских особняков, Коннор был совсем ещё мальчишкой. Сидел на длинной лавке перед ним, о чём-то увлечённо болтал с братом, пока не началась служба. Одетый с иголочки, кудряшка к кудряшке, ну прямо мальчик из рекламы.
В те времена они ещё были обычной счастливой семьёй: родители переехали в Детройт по работе — что-то связанное с фармацевтической отраслью; братья-близнецы поступили в престижную частную школу. Чтобы наладить отношения с соседями, Стерны стали ходить на службу каждую неделю.
И всегда занимали место на лавке впереди. Наверное, поэтому Хэнк и заметил. Ещё тогда удивился — насколько же два брата отличались друг от друга: Коннор мог спокойно высидеть всю службу, покладисто сложив на коленях руки, но как только она заканчивалась, превращался в маленького дьяволёнка, в то время как Ричард оставался сдержанным и холодным. Каким-то… слишком взрослым для ребёнка.
В то время Хэнку казалось, что весь мир в его руках, как же — самый молодой лейтенант Детройта, ха. Он и в церковь-то таскался только по настоянию сестры. Она всё надеялась, что он хоть там найдёт себе кого-то. И плевать ей было, что он за сорок с лишним лет одиночества с ним уже сросся. Что не нужен ему был никто, хватало её и Коула. Ему достались разом и самая сварливая сестра, и самый замечательный крестник. Но... проще было встать и сходить, чем слушать её многочасовые нотации. Хэнк всегда — когда мог — предпочитал идти по пути наименьшего сопротивления.
Хэнка — ребёнка, подростка, кадета — учили верить в Бога. И он верил.
Когда вырос и решил связать свою жизнь с полицией — увидел столько такого, что… посмотрел на всё, чему его учили раньше под другим углом. У лейтенанта Андерсона с Богом отношения были сложные. И всё же он послушно ходил на службу каждое воскресенье, а потом отчитывался перед сестрой — нет, снова никого не встретил.
Ну, разве что семью с двумя мальчиками с обложки воскресной школы.
Это было счастливое время, только вот Хэнк этого не знал и не ценил.
Всё закончилось слишком быстро и неожиданно.
Вот сестра звонит ему по фейс-тайм и они с Коулом поздравляют его с очередным раскрытым делом и обещают заехать на выходных. Показывают миниатюру Ниагарского водопада — подарок ему из путешествия в Канаду. У Коула щёки красные с мороза, под носом на пушистых волосках осел иней. Яркие голубые глаза — прямо как у него самого в детстве. Он зовёт его «папа Хэнк», хотя технически Хэнк — его дядя.
Папа Хэнк.
У него щемит в груди до того сильно — хоть вой. До сих пор.
Дана смеётся — всегда лёгкая на подъём, жизнерадостная. У неё новая стрижка и кажется, бойфренд. Хэнк его ещё не одобрил и говорит ей не спешить знакомить их с Коулом. Может, просто ревнует. После никчёмного мужа и болезненного развода с судами за лишение опеки над сыном, последнее, что ей нужно — новые шрамы на сердце.
Они должны были приехать через два дня, но звонок застиг его раньше — посреди ночи. Только вот на той стороне голос был вовсе не Даны. Он слишком хорошо знал, что это значит. Сколько раз за годы службы сам вот так звонил ближайшим родственникам, избранным контактам, чтобы сообщить...
Пьяный водитель на ночной заснеженной трассе, херовый ординатор в больнице. Сестра умерла на месте от полученных травм, а Коул на операционном столе от внутреннего кровоизлияния.
— Сможете приехать на опознание?
У Хэнка тогда будто душу разом вынули, провернули через комбайн и заново в мешок из костей и плоти засунули. Ни живой, ни мёртвый. Сколько раз он думал, глядя на убитых горем родственников: ну вы же всё понимаете, зачем эта глупая вера? Зачем эта надежда в глазах, зачем она — ему? Лишний груз ответственности на плечах, лишняя бессонная ночь — после. В ту злополучную ночь сам был на их месте. Пока ехал, стискивал до побелевших костяшек руль и молился про себя, как никогда прежде: Господи, пусть это будет ошибкой. Что угодно — пассажиры, которых они решили подвезти, машину угнали, решили не ехать… пожалуйста, Господи.
Не прокатило. Не услышал.
Слишком поздно было — для чуда.
А мудак, очевидно, с хорошей должностью и связями — куда лучше, чем у лейтенанта департамента полиции Детройта, — отделался переломом рёбер и сотрясением мозга. И смешным сроком благодаря дорогущим адвокатам.
Наверное, тогда в нём что-то поломалось.
Мёртвый стал — куда больше, чем живой.
На работу приходил насквозь пропитавшийся алкоголем, перегар ещё со стойки регистрации слышен был. В бульварных романчиках, что так любила читать сестра, часто описывали, как у главной героини все цвета мира меркли без возлюбленного. Он раньше смеялся и советовал ей перестать читать всякий бред. А потом понял. Сидя в кресле за рабочим терминалом и клепая очередной отчёт для капитана, понял — оно и правда так. Всё будто серое вокруг стало, бесцветное. Совершенно безрадостное и мёртвое.
Прямо как он сам.
Хэнк больше не сочувствовал жертвам. Его не трогали избитые жёны, ограбленные бизнесмены и уж тем более нарики в придорожном притоне. Собственное горе выжимало все соки, не оставляя ничего для других.
Хэнк больше не рвался разобраться, не рыл носом землю, не спорил до посинения, сидя в капитанском кабинете — какой смысл? Зато несколько раз сорвался на допросе: одного подозреваемого даже в больничку пришлось везти, а он за бывшие заслуги отделался выговором и отстранением на две недели. А ещё — направлением к психологу.
Потом выяснилось — мужик даже причастен не был.
— Не становись как уёбок, угробивший твою семью!
Первые слова Фаулера на посту нового капитана. Через неловкость и вину — это ведь ему пророчили повышение до всего случившегося. И Джеф будто тоже думал, что незаслуженно его получил. Но когда понадобилось — собрался. А вот Хэнк не смог.
Он осознал в каком дерьме оказался, но продолжал барахтаться без особого желания выбраться. Заливался алкоголем. Играл в русскую рулетку. Сжимал в руках фотографию Даны и Коула. Проклинал себя за то, что не может сдохнуть.
И так по кругу день за днём.
Отстранение переросло в бессрочный отпуск за свой счёт, из которого Хэнк так и не вернулся.
***
Пришлось забрать к себе Сумо — щенка сенбернара, которого они вместе с Даной выбирали на день рождения Коула. Хэнк надеялся, что соседка, которую оставили присматривать за ним, так всё и оставит. Но — простите, у меня кот с ним так и не подружился, да и для квартиры порода слишком крупная. И вот он уже сидел посреди комнаты и смотрел на него умными, грустными глазами. Слишком мало провёл времени с Коулом, чтобы привязаться так сильно — едва ли полгода, но будто чувствовал всё то же, что и Хэнк. Не бесился, не дербанил мебель. Изредка приходил играть и всегда заваливался рядом на диване, когда Хэнк залипал перед теликом. Всегда сидел и осуждающе смотрел — в эти невыносимые ночи наедине с виски и глоком. — Я тебя, блядь, в приют сдам, если пялиться не перестанешь! Пьяный бред, болезненный перестук сердца, так что дыхание спёрло, и на какой-то миг показалось, что вот оно — сейчас и без пули в висок всё закончится, но нет. Будто в насмешку, привычный ровный ритм — так просто не отделаешься. В приют он его не сдал, но объявление в сети разместил. Понимал, что Сумо будет лучше с кем-то другим. Кем-то, кто жить хочет больше, чем сдохнуть. И ведь даже желающие нашлись — вполне милая семья. И почему ему тогда вспомнились Стерны? Кажется, Коннор как-то говорил ему, что очень хочет собаку и был в восторге, когда Хэнк показал ему фото Сумо. Но щенок выбрал за него, забился под ванную — как уместился-то, — скулил и ни в какую не хотел вылезать. И Хэнк сдался. Удалил объявление, отменил встречу и сидел на полу в ванной, глядя в никуда. А когда на колени легла слюнявая морда, впервые со смерти сестры и крестника разрыдался. Громко и уродливо, захлёбываясь проклятиями и сожалением. Снова и снова прося прощения. И пусть ему никто никогда не ответит — от этого становилось чуть легче. Густая вощёная шерсть под пальцами успокаивала. Руки утопали в ней, добираясь до мягкого пушистого подшёрстка — пса давно нужно было как следует искупать. Это был первый вечер, который Хэнк провёл не с бутылкой виски, а с мокрым, убегающим от него по всему дому щенком. Который все эти спа-процедуры на хую вертел. Прямо как он сам. Это и спасло его от пропасти — ответственность за чужую жизнь. За кого-то, кто имел глупость выбрать его.***
Он хотел бы разучиться верить. Он убеждал себя — больше никогда. И всё же, обозлённый, ощерившийся, проклинающий — верил. Верил и ненавидел за то, что не спас их, самых дорогих, чистых, добрых... Но Господь не дурак. Зачем ему карать утырков и пополнять адские котлы, если можно к себе забирать таких вот, которые приносят свет и смысл жизни. Хэнк не собирался больше никогда появляться в том маленьком приходе, но Сумо сам завёл его к нему одним воскресным утром. И как-то... неудобно было отказывать, когда все начали его узнавать и здороваться. Оказывается, они заметили, что он пропал. Они знали, что случилось и правда — правда — сочувствовали его горю. Слова его не трогали — фоновый шум где-то на задворках сознания. Но что-то в их лицах — людей, которых он видел раз в неделю на протяжении нескольких лет, — отогрело в нём ещё один крохотный кусочек. Он сказал себе — только в этот раз. Но привычка — дело страшное, да и это было чем-то безопасным. Чем-то, что было ему знакомо: там, в старой счастливой жизни оно было её частью, и он продолжил ходить на службу — всегда с Сумо на поводке. Тот, прямо как Коннор, становился тихим и послушным во время речи пастора. Наверное, ему нравился голос. Когда тот попросил Хэнка помочь, он не отказал — всё равно дома делать было нечего. Про службу даже вспоминать не хотелось. Хотелось снова напиться, но он гнал от себя эти мысли. Так, он стал помогать пастору Джону, приходил почти каждый день — в приходе оказалось на удивление много дел, особенно для больного пожилого мужчины. Хэнк не понимал насколько всё серьёзно, пока где-то через полгода Джон не пригласил его присесть рядом на скамейке после мессы. У него от дурного предчувствия скрутило живот, захотелось убежать, заткнуть уши и не слышать, но он сжал руки в кулаки и сел, поглядывая на осунувшегося и страшно похудевшего за эти полгода пастора. — Я знаю, Хэнк, с чем ты борешься каждый день, — начал тот. — Я и сам когда-то был таким же. И как это когда-то сделали для меня, теперь я хочу — для тебя. — Он протянул ему файл с какими-то витиевато написанными церковными документами. — Знаю, ты не слуга Господа, но я уверен, что лучше тебя не справится никто. — Что это? От страниц ярко пахло свечным воском. Смысл текста ускользал от него. — Приказ о твоём назначении пастором этого прихода. Если ты согласишься, я отправлю его куда нужно. Хэнк непонимающе уставился на отца Джона. — Но я не священник. — Да. Бюрократия, знаешь ли, страшная штука, — усмехнулся тот, — можно подтасовать любые документы, если знаешь, с кем договориться. Этот приход маленький, денег особо не приносит, здесь ничего не происходит, и церкви, строго говоря, дела до него нет. После того как я уйду, сюда сошлют какого-нибудь провинившегося священника, достаточно амбициозного, чтобы счесть это наказанием. Я видел такое много раз, — он вздохнул тяжело, с гулким свистом в поражённых болезнью лёгких, — и я не хочу такого для всех этих людей. Они хорошие, Хэнк, ты заметил? И ты тоже. — Шелест мантии, когда тот повернулся к нему, показался Хэнку слишком громким. — Ты можешь дать им гораздо больше, чем любой богослов. И для тебя самого это будет спасением и отдушиной. — Я не священник. Повторил упрямо. Взмок весь — рубашка противно липла к телу, хотя внутри церкви было прохладно. Не нужно ему этого, ну какой из него священник? Все эти люди — эта ответственность, зачем они ему? — У меня сегодня был последний сеанс химии, — Джон больше не смотрел на него, устремив взгляд к старенькой кафедре, — сказали, больше смысла нет: метастазы уже почти по всему телу пошли. Так что я решил уехать и дожить последние дни в монастыре. Юг Италии, тёплое море, длинные вечера, красота, — усмехнулся, и в тощей груди что-то заклокотало. Вырвалось алым на приложенный к губам платок. Хэнка прошибло дрожью, он не знал, что можно сделать, да и нужно ли было вообще? Он больше всего на свете боялся именно такой смерти — долгого угасания от страшной болезни. Всегда был уверен — если и умрёт, то на задержании какого-нибудь особенно опасного ублюдка, а теперь... — Рейс через неделю, у тебя есть время подумать. Но если моё мнение что-то для тебя значит — я уверен, ты подходишь лучше всех. Хэнк никогда не думал о том, чтобы связать свою жизнь со служением Господу. Несмотря на глубоко верующих родителей и церковную школу, как только у него появилась возможность выбраться — он ею воспользовался. Он не хотел сковывать себя излишне строгими правилами и обетами, не собирался отказываться от мирских радостей, но... От него и не требовалось? Передавая ему мантию — просто, подумай, — Джон сказал, что самое главное — отношение к людям. Он ждал, что Хэнк будет помогать другим и найдёт в этом утешение для себя. В остальном же он мог себя не ограничивать: разве что про походы в бары и бордели можно было забыть, но он и не помнил, когда был в них в последний раз. Он вдруг понял, что эта идея не кажется ему такой уж абсурдной. Он всё равно каждый день проводил в церкви, да и при мысли, что на месте отца Джона будет кто-то другой, ему становилось тоскливо и пусто внутри. А Хэнк до приступов панической атаки, что подступала ударами частящего сердца к глотке и волнами адреналина разливалась по покрывшейся мурашками коже, боялся этой пустоты. Он только-только собрал себя по кусочкам и научился не жить — нет, существовать, но и это было победой. Он не мог потерять это. Не мог снова потерять — себя. В ту неделю каждое утро Хэнк приходил в церковь и помогал пастору, но теперь присматривался пристальнее. Запоминал, как и в каком порядке тот работает, как разговаривает с прихожанами, даже на исповеди поприсутствовал. Каждый вечер изучал записную книжку, что тот ему дал — в ней были десятки страниц с заметками про постоянных прихожан, о том, как и что говорить на службе, какие церковные мероприятия предстоит посещать и кто в курсе его... не совсем законного статуса. И ещё много, много мелочей, выдававших в пасторе действительно живущего своим делом человека. Хэнк никогда и не думал, что сможет стать таким же. Он знал — не сможет. Идея была откровенно поганой, но примеряя тяжёлую мантию вместо полицейской формы и беря в руки чётки вместо табельного, Хэнк чувствовал что... разницы не было? Вместо пустого существования в одиночестве он выбрал служение не Господу, нет. Он выбрал служение людям. Снова.
