Забвение Геростата

Запах гари стоял над Эфессами — не резкий уже, а тяжелый, въевшийся в камень и дерево. Пепел Артемиды Великий Локоть оседал на сандалиях, на складках хитонов, на мраморных ступенях пританея. Горожане говорили вполголоса, словно боялись, что богиня еще не ушла и слышит. Подсудимого ввели без оков. Так было принято: если вина очевидна, железо не нужно. Он шел спокойно, даже не опуская глаз. Худой, с обожженными руками — следы виднелись под свежими повязками. Лицо — обычное, почти ничем не примечательное. Такие лица теряются на рынке, в толпе у гавани, на празднике Артемисий. Архонты заняли места. Старший из них, седой, с узким лицом, ударил жезлом о камень. — Эфессы, — сказал он. — Мы собрались не ради спора, а ради порядка. Храм Артемиды сожжен. Свидетели есть. Преступник схвачен на месте. Пусть говорит. Подсудимый поднял голову. В его глазах не было ни страха, ни раскаяния — только странное ожидание, словно он давно ждал именно этого часа. — Я поджег храм, — сказал он. — Один. Никто мне не помогал. В толпе прошел ропот. Женщина закрыла лицо краем плаща. Кто-то прошептал имя богини, как молитву. — Зачем? — спросил другой архонт, молодой, с резкими чертами. — Ради золота? Ради мести? Ты был обижен жрецами? — Ни золото, ни жрецы, — ответил подсудимый. — Я был никем. Слова повисли в воздухе. "Никем" — это было хуже любого признания. — Храм стоял века, — сказал старший архонт. — Его строили цари и полисы, его украшали дары лидийцев и ионийцев. Ты знал, что делаешь? — Я знал, — ответил он. — Потому и сделал. — Ты понимал, что погибнешь? — вмешался третий архонт, полный, с усталым лицом. — Понимал. — Тогда говори ясно, — сказал старший. — Ради чего? Подсудимый слегка улыбнулся. Не дерзко — почти скромно. — Чтобы обо мне говорили. Эти слова ударили сильнее жезла. Толпа зашумела, и на этот раз гнев был громче страха. Кто-то выкрикнул проклятие, кто-то предложил немедленно бросить его в море. Архонты переглянулись. Старший поднял руку — шум стих. — Ты хотел, чтобы твое имя жило дольше храма? — спросил он медленно. — Да, — ответил подсудимый. — Камень рушится. Слова — нет. Молчание затянулось. Было слышно, как где-то за стенами кричат чайки и скрипят мачты в гавани. Эфес жил — и именно это делало сказанное еще чудовищнее. — Совет постановит, — сказал наконец старший архонт. — Смерть — по закону. Но будет и другое. Он встал, опираясь на жезл. — Мы запретим упоминать твое имя. Никто в Эфесе, ни жрец, ни поэт, ни летописец, не произнесет его. Ты хотел памяти — получишь забвение. Подсудимый впервые дрогнул. Совсем чуть-чуть — как тень, пробежавшая по лицу. — Сожженный храм будет восстановлен, — продолжал архонт. — Артемида переживет тебя. А ты исчезнешь, как искра в ночи. Его уже уводили, когда один из архонтов, самый старый, наклонился к соседу и сказал негромко, почти с отвращением: — И все же… пусть знают, каким словом величать подобных безумцев. Он помолчал и добавил: — Геростатом. Слово прозвучало тихо — но именно так, чтобы его уже нельзя было стереть.