Джеюн-а!

***

                     Воздух в квартире Хисына был прохладным и жидким, словно фильтрованный через слой серебряного шёлка, и каждый глоток его ощущался на языке лёгкой металлической свежестью, а на коже — едва уловимым мурашковым ознобом, который начинался у запястий и медленно, неспешно поднимался к локтям, оставляя за собой след из пробудившихся волосков. Джейк, стоя посреди почти пустого пространства гостиной, чувствовал этот воздух всей своей поверхностью, каждой порой — он был тяжёлым, как бархатная драпировка, и в то же время зыбким, как дымка над ледяной водой. Его собственная квартира всегда гудела от работы компьютеров, пахла кофе и пластиком, была наполнена зернистой, осязаемой энергией движения. Здесь же время текло иначе — густело, как мёд на холоде, замедляя сердцебиение до ленивого, размеренного стука. Он видел свой профиль в отражении огромного панорамного окна — чёткий, резкий контраст чёрного и холодного, почти лунного белого на его голове. Раздел был идеальным, будто по линейке, и эта разделённость жила внутри него постоянным, фоновым гулом: Джейк, весёлый и стремительный, фамильярный, и Джеюн, тот, кто оставался за глухой дверью, тихий и замкнутый. Его пальцы, привыкшие к шершавой поверхности клавиатур и холодному металлу фотоаппарата, сейчас казались ему неуклюжими, лишёнными изящества, и он машинально провёл ими по раздвоенным прядям, ощущая под подушечками знакомую, успокаивающую текстуру — шёлковистость чёрного и лёгкую суховатость отбеленного белого. Хисын вышел из глубины квартиры беззвучно, появившись в поле зрения как сгусток иного давления в этом тягучем воздухе. Он нёс два бокала, и аметистовый свет от неоновой полосы где-то у пола скользил по его высоким скулам, по линии расслабленного рта, выхватывая из полумрара черты той самой вампирской красоты — не кровожадной, а отстранённой, древней и прохладной. Его русые волосы, обычно аккуратно уложенные, сейчас были слегка растрёпаны, и каждая прядка казалась вытканной из приглушённого золота. — Держи, — его голос был низким, бархатистым, и звук его коснулся Джейка не столько через уши, сколько через кожу, мягкой волной тепла в общем холоде. Джейк взял бокал, и их пальцы соприкоснулись на миг — короткое, ясное сообщение: кожа Хисына оказалась такой же прохладной, как и стекло, но живой, пульсирующей скрытым теплом где-то в глубине. Он отпил. Что-то терпкое, цитрусовое с горьковатым послевкусием разлилось по его рту, обожгло горло приятным жаром, который тут же вступил в конфликт с прохладой воздуха, и это противоречие было восхитительно. — Тихо у тебя, — произнёс Джейк, и его собственный голос прозвучал неестественно громко, грубо, разбивая шёлковую ткань тишины. — Не тихо, — поправил его Хисын, сделав шаг ближе. Он не улыбался, но в уголках его глаз собрались лучики тонких морщинок. — Звенит. Ты слышишь? Джейк прислушался. Да. За гудением в ушах, за стуком собственной крови проступал едва уловимый, высокий звон — может, от стекла, может, от проводов в стенах, а может, это и правда пел сам воздух, натянутый, как струна. Он кивнул. — Слышу. Как будто в ушах после концерта. — После хорошего концерта, — уточнил Хисын и отпил, не отводя взгляда. Его глаза были тёмными, почти бездонными, и в них сейчас отражались городские огни и белая половина причёски Джейка, как отдалённый маяк. Он изучал его. Это изучение было тактильным — Джейк чувствовал его на своей щеке, на линии подбородка, на губах, будто пальцы, не касаясь, водили по контуру его лица. Разговор тек, как тот самый воздух, — плавно, с долгими паузами, которые не были неловкими, а наполнялись весом совместного молчания, тяжелея, как пропитанная водой ткань. Они говорили о пустяках, о выставке, на которой встретились месяц назад, о дурацком фильме, который смотрели вместе на прошлой неделе, лёжа на полу в гостиной Джейка и деля пакет слишком солёного попкорна. И с каждым словом, с каждым смешком, который вырывался у Джейка и разлетался хрустальными осколками в тишине, расстояние между ними становилось не расстоянием, а отдельной, напряжённой субстанцией — упругой, зыбкой, готовой лопнуть. Джейк поставил почти пустой бокал на низкий столик, и звук касания стекла о бетон был чистым, как удар камертона. Он повернулся к Хисыну, который прислонился к оконному косяку, и в его груди что-то сдвинулось, освобождая место для тяжёлого, тёплого пульса. Он закрыл оставшееся между ними пространство одним шагом. — Хисын-а, — произнёс он, и имя на его языке стало не словом, а действием, прикосновением. — Джеюн-а, — ответил Хисын, и это было не поправкой, не уточнением. Это было снятием слоя. Шлифовкой. Огранкой. Имя, его настоящее имя, выговоринное этим низким, бархатным голосом, с той лёгкой, почти неуловимой хрипотцой, ударило в Джейка не в уши, а куда-то ниже, в солнечное сплетение, и разлилось оттуда мгновенной волной жара, которая сожгла все мысли, оставив только чистые, нефильтрованные ощущения. Кожа на его затылке, на предплечьях, на бёдрах задрожала, покрылась мурашками, и он услышал свой собственный резкий вдох, словно его окунули в ледяную воду, а внутри при этом полыхал костёр. Он увидел, как зрачки Хисына расширились, поглотив радужку, превратив глаза в две тёмные бездны, в которые хотелось падать. И Джейк упал. Он наклонился, стремясь уже не к губам, а к источнику этого голоса, к тому месту, откуда родилось это имя, и его губы нашли губы Хисына. Поцелуй не был вспышкой. Это было погружение. Медленное, неизбежное, как опускание в тёплую, густую воду. Губы Хисына оказались мягче, чем он мог представить, прохладными на поверхности, но тёплыми внутри, и когда они приоткрылись, впуская его, Джейк почувствовал вкус — тот же терпкий коктейль, но смешанный теперь с чем-то сугубо индивидуальным, с привкусом тёмного шоколада и ночного воздуха. Его руки сами нашли лицо Хисына, пальцы вцепились в русые пряди у висков, и текстура этих волос под его пальцами — шёлковая, но плотная, живая — отозвалась где-то в глубине его живота тупым, сладким ударом. Он был инициатором, он двигался вперёд, заставляя Хисына отклониться назад, прижаться спиной к прохладному стеклу окна, но сопротивление, которое он встречал, было не отпором, а согласием, уступкой, гибким и мощным, как течение глубокой реки. Хисын обвил его шею руками, и его ладони, прохладные и широкие, легли на затылок Джейка, пальцы вплелись в его разноцветные волосы, и это прикосновение, властное и нежное одновременно, заставило Джейка сдержанно застонать прямо в губы другому. Мир сузился до тактильных сообщений. До скольжения шёлка волос Хисына между его пальцев. До твёрдой плоскости стекла под его ладонью, когда он опёрся о него рядом с головой парня. До влажного тепла их сплетённых языков. До прохладного металла пряжки на поясе Хисына, уткнувшейся ему в живот. До звуков — прерывистого дыхания, смешанного в один странный, биологический ритм, тихого чмокания, скрежета зуба о зуб в момент смены угла. Когда они наконец разъединились, чтобы перевести дух, между их ртами протянулась тонкая, блестящая нить, оборвавшаяся и упавшая ему на руку, оставив мгновенное ощущение липкого тепла, которое тут же стало прохладным. Глаза Хисына блестели в полумраке, губы были влажными, припухшими, а по его щеке, где в неё впились пальцы Джейка, расплывалось розовое пятно. — Джеюн, — снова произнёс Хисын, на этот раз шёпотом, и это имя, выдохнутое на его кожу, было как прикосновение раскалённого лезвия — обжигающее и точное. — Ещё, — выдохнул Джейк, и это было не просьбой, а требованием, исходящим из какой-то глубины, о которой он и не подозревал. — Говори ещё. Вместо ответа Хисын снова поцеловал его, и в этом поцелуе появилась новая нота — нетерпение. Его руки соскользнули с шеи Джейка, прошлись по его плечам, ощупывая мускулатуру сквозь тонкую ткань футболки, потом опустились к пояснице, прижали его плотнее, и Джейк почувствовал, как через несколько слоёв одежды к его животу прижалось твёрдое, горячее ответное давление. Это осознание — что Хисын хочет его так же сильно, что его собственное возбуждение находит отклик, — заставило его голову закружиться. Он оторвался, тяжело дыша. — Спальня, — сказал он хрипло. — Где? Хисын молча взял его за руку. Его ладонь была всё так же прохладной, но хватка — твёрдой, неоспоримой. Он повёл его по тёмному коридору, и Джейк, следовавший за ним, видел только очертания его спины в полутьме, слышал только стук собственного сердца в ушах и чувствовал только это касание — точку соединения, от которой по его руке расходились волны электрических разрядов. Спальня оказалась ещё более аскетичной, чем гостиная. Большая кровать с серым бельём, никаких лишних деталей. Лунный свет, пробивавшийся сквозь полупрозрачную штору, расстилался по простыне серебристой, холодной лужей. Хисын остановился у кровати, повернулся к нему. Его лицо было теперь в тени, и только глаза ловили отсветы, горели из глубины. Он отпустил его руку и медленно, не сводя с него взгляда, стянул с себя тёмную водолазку через голову. Движение было плавным, хищным. И вот перед Джейком была его кожа — бледная, почти фарфоровая в этом свете, с чёткими линиями ключиц, с плоским животом и тонким рельефом мышц, которые не кричали о силе, а лишь намекали на неё. Джейк застыл, пожирая его глазами, чувствуя, как сухость во рту становится абсолютной, а пальцы сами сжимаются в кулаки, чтобы не дрожать. — Твоя очередь, Джеюн-а, — сказал Хисын, и это имя, прозвучавшее в тишине спальни над обнажённой кожей, было самым откровенным действием из всех возможных. Джейк послушался. Он скинул свою футболку, и прохладный воздух комнаты обхватил его торс мурашковым кольцом. Потом он шагнул вперёд, в пространство между ними, в лужу лунного света, и снова притянул Хисына к себе, но теперь уже кожей к коже. Первое касание грудных клеток, живота — было шоком. Горячее и холодное, гладкое и испещрённое лёгкой рябью мурашек, твёрдое и податливое — всё смешалось в один невероятный, сложный узор ощущений. Джейк вдохнул его запах — чистую кожу, лёгкий, древесный парфюм и что-то ещё, пряное, сокровенное. Он опустил голову, прижался губами к его ключице, провёл языком по выступающей кости, ощущая её солоноватый вкус и тонкую, как шёлковая бумага, текстуру кожи над ней. Его руки скользили по спине Хисына, ладони запоминали каждый позвонок, каждую напряжённую мышцу, тепло, которое начинало пробиваться изнутри сквозь первоначальную прохладу. Он целовал его грудь, обводя кончик соска, чувствуя, как тот тут же твердеет под его губами, слыша сдавленный вздох над своей головой. Его пальцы нашли пояс брюк Хисына, расстегнули его, и ткань, тяжёлая и мягкая, соскользнула на пол с шелковистым шорохом. Он опустился на колени перед ним, и этот жест был не поклонением, а исследованием, захватом новой территории. Его лицо оказалось на уровне живота Хисына, он прижался к нему щекой, чувствуя напряжение мышц, вдыхая его запах теперь без каких-либо преград. Его руки обхватили его бёдра, и он услышал, как где-то наверху Хисын резко выдохнул, а его пальцы вплелись в его разноцветные волосы, но не толкали, а просто держались, как за якорь. — Джейк, — хрипло произнёс Хисын, и это прозвище теперь звучало как просьба о пощаде. — Нет, — прошептал Джейк, поднимая к нему лицо. Лунный свет падал на него, освещая белую половину его волос, делая её почти светящейся. — Не так. Назови меня. Назови меня по-настоящему. В полумраке он видел, как сдвигаются брови Хисына, как кадык дрогнул на его горле. Пауза длилась вечность, наполняясь гулом напряжения. — Джеюн-а, — наконец выдохнул Хисын, и голос его сорвался, стал низким, разбитым, бесконечно уязвимым. Волна жара, дикого, всепоглощающего, накрыла Джейка с головой. Он прижался губами к его нижнему животу, чуть выше линии белья, и почувствовал, как под кожей дёрнулась мышца. Его пальцы зацепились за резинку, стянули последний барьер вниз. Хисын замер, его дыхание стало прерывистым, громким в тишине комнаты. Джейк не стал медлить. Он взял его член в рот, медленно, полностью, ощущая вес, текстуру, живой, пульсирующий жар. Вкус был новым, солоноватым, абсолютно мужским, и он погрузился в него, как в омут, отдаваясь ритму, который диктовало тело над ним. Руки Хисына в его волосах сжались сильнее, но не было боли, было лишь подтверждение связи, якорь, удерживающий его в этом бурном море ощущений. Он слышал стоны, обрывочные, сдавленные, падающие на него сверху, слышал своё собственное имя — настоящее имя — выдыхаемое снова и снова, как мантру, как заклинание, и каждый раз, когда оно звучало, по его спине пробегала дрожь, а в низу живота сжималось что-то горячее и тёмное. — Джеюн… Я… Стой, — наконец вырвалось у Хисына, и его руки потянули его вверх, за волосы, но не грубо, а с отчаянной мольбой. Джейк отпустил его, поднялся, его губы были влажными, опухшими. Он видел лицо Хисына — разомлелое, по-новому прекрасное в своей потерянности. Они тяжело дышали, лоб в лоб. — Я хочу тебя, — сказал Джейк просто, без экивоков, и слова эти были грубыми, лишёнными шелковистой обёртки, но именно поэтому невероятно честными. — Сейчас. Здесь. Хисын кивнул, один раз, коротко. Его глаза говорили «да» громче любых слов. Он отступил к кровати, сел на край, потом лёг, откинувшись на подушки, и его тело вытянулось перед Джейком в длинную, бледную линию на сером шёлке простыни — предложение, вызов, мольба. Джейк скинул с себя остатки одежды, чувствуя, как воздух охлаждает его горячую кожу. Он нашёл в кармане брошенных на пол джинсов маленький пакетик, разорвал его зубами. Его руки дрожали, и эта дрожь была не от страха, а от сдерживаемой интенсивности, от осознания того, что происходит. Он присоединился к Хисыну на кровати, и матрас прогнулся под их общим весом, скрипнув тихо. Он накрыл его собой, и этот момент, когда их тела выстроились друг против друга, от груди до бёдер, был как завершение сложного пазла. Всё встало на свои места. Он смотрел в его глаза, ища последнего подтверждения, и нашёл его там — полную капитуляцию, доверие и то же самое дикое желание, которое пожирало его изнутри. — Хисын-а, — прошептал он, целуя его в уголок рта, в скулу, в веко. — Джеюн-а, — был ответ, выдохнутый прямо ему в губы. Джейк приготовил его медленно, с почти болезненной тщательностью, наблюдая, как его лицо искажается то гримасой лёгкой боли, то выражением блаженства, как его губы приоткрываются, выпуская тихие вздохи. Его собственное тело было напряжено до предела, каждое мускульное волокно кричало о необходимости движения, но он сдерживался, растягивая этот момент, этот тонкий, дрожащий мост между «до» и «после». Когда он наконец вошёл в него, мир перевернулся и схлопнулся до одной-единственной точки соприкосновения. Невыносимо тесная, обжигающая теплота обхватила его, и он замер, подавленный, сражённый этой абсолютной, шокирующей близостью. Под ним Хисын выгнулся, впился пальцами ему в спину, и из его горла вырвался звук — не стон, а скорее сдавленный, хриплый крик, который тут же превратился в прерывистое дыхание. — Боже, — выдохнул Джейк, опершись на локти по бокам от его головы. Его собственным голосом он не владел, он был чужим, разбитым. — Хисын… Ты… Он не мог закончить. Он начал двигаться. Медленно сначала, неуверенно, прислушиваясь к каждому вздоху, к каждому движению тела под ним. Но вскоре ритм нашёл себя — не яростный, не отчаянный, а глубокий, размеренный, неумолимый. Как приливная волна. Он входил в него и выходил, и с каждым движением терял кусочек себя, растворяясь в этом соединении. Его мир сузился до лица под ним: до полуприкрытых глаз, из-под ресниц которых пробивался тёмный, мутный блеск, до приоткрытых влажных губ, до румянца, заливавшего щёки и шею. Звуки, которые издавал Хисын, сводили его с ума. Тихие, сдавленные вскрики на каждом толчке, прерывистое дыхание, которое срывалось в стон, когда Джейк находил особенно чувствительное место. И среди этого — его имя. Его настоящее имя. — Джеюн… Джеюн-а… Да… Оно звучало как молитва, как проклятие, как единственная истина в рушащемся мире. Каждый раз, когда он его слышал, его движения становились чуть резче, чуть глубже, а в груди разливалась странная, щемящая нежность, смешанная с всепоглощающей жадностью. Он наклонился, поймал его губы в поцелуй, заглушая его стоны, делясь с ним своим дыханием, своим вкусом. Его руки опустились под спину Хисына, приподняли его, прижали ещё ближе, и угол изменился, заставив того вскрикнуть громче, вцепиться ему в плечи так, что ногти впились в кожу. Темп ускорялся. Глубинные, животные инстинкты брали верх над нежностью. Джейк чувствовал, как нарастает давление внизу живота, как спираль закручивается всё туже. Он оторвался от его губ, уткнулся лицом в шею Хисына, вдыхая его запах, смешанный теперь с запахом их обоих, пота, кожи, секса. — Скажи… Cкажи ещё раз, — прохрипел он в его ухо. — Джеюн-а, — выдохнул Хисын, и голос его был сломанным, мокрым от слёз или от страсти, Джейк не знал. — Мой Джеюн… Эти слова стали триггером. Волна накрыла его, сломала, вывернула наизнанку. Он вскрикнул, вдавившись в него в последнем, судорожном толчке, и мир взорвался белым, беззвучным светом. Он какое-то время вообще не существовал, был просто ощущением, чистым экстазом, разлитым по нервным окончаниям. Потом, постепенно, к нему вернулись звуки — его собственное хриплое дыхание, прерывистые всхлипы Хисына под ним. Он почувствовал, как тело под ним напряглось, выгнулось, как пальцы впились ему в спину ещё сильнее, и через мгновение между их животами разлилась горячая, липкая волна. Он рухнул на него, не в силах удерживать свой вес, но тут же попытался перекатиться на бок, чтобы не раздавить. Хисын не отпустил, обвил его руками, прижал к себе, и они лежали так, сплетённые, оба дрожащие, покрытые липким потом, с бешено стучащими сердцами, которые постепенно начинали биться в унисон. Джейк чувствовал, как по его спине стекают капли пота, как холодный воздух комнаты касается влажной кожи, вызывая новую дрожь. Но под ним, в объятиях Хисына, было тепло. Невыносимо, безопасно тепло. Он прислушался. Дыхание Хисына выравнивалось, но его руки по-прежнему крепко держали его. Прошло несколько минут, может, десять, может, полчаса. Время потеряло смысл. — Я тяжёлый, — наконец прошептал Джейк, его голос был хриплым, чужим. — Не двигайся, — так же тихо ответил Хисын. Его губы шевельнулись у самого его уха. — Ещё нет. Джейк послушался. Он закрыл глаза, погрузившись в эту темноту, в это ощущение полного физического источения и эмоциональной переполненности. Всё его тело гудело, как живая струна, которую только что дернули. А в груди, где обычно была лёгкая, привычная пустота, теперь было что-то большое, тёплое и немного пугающее. Постепенно реальность начала возвращаться. Липкость между телами становилась некомфортной, мышцы затекали. Джейк осторожно приподнялся на локтях, чтобы взглянуть на него. Хисын лежал с закрытыми глазами, его ресницы лежали тёмными полумесяцами на бледной коже. Румянец ещё не сошёл с его щёк, губы были красными, запёкшимися. Он выглядел разбитым, прекрасным и абсолютно беззащитным. Джейка пронзила острая, почти болезненная нежность. — Пойдём, — тихо сказал он. — Нужно помыться. Хисын открыл глаза. Они были тёмными, спокойными, и в них не было ни капли той отстранённости, что была раньше. Он кивнул. Ванная комната была небольшой, выложенной тёмным матовым кафелем. Джейк включил воду, отрегулировал температуру, пока она не стала приятно тёплой, почти горячей. Он ввёл Хисына под струи, и они оба зашипели, когда вода коснулась чувствительной кожи. Они стояли под дождём, просто так, позволяя воде смывать с них пот, запахи, остатки пережитого экстаза. Потом Джейк взял гель для душа, выдавил его на ладонь и начал медленно, тщательно мыть Хисына. Его руки скользили по его плечам, спине, груди, животу, смывая все следы, и под его пальцами тело расслаблялось, становилось податливым, как тесто. Хисын стоял, закрыв глаза, подставившись под его прикосновения, и только когда руки Джейка опустились ниже, чтобы осторожно вымыть его между ног, он вздрогнул и приоткрыл глаза. — Я сам, — пробормотал он, но Джейк покачал головой. — Дай мне. И Хисын сдался, снова закрыв глаза, позволив ему это. Когда он закончил, Хисын взял у него гель и проделал то же самое с ним. Его прикосновения были такими же тщательными, почти ритуальными, и под ними Джейк чувствовал, как усталость наваливается на него тяжёлым, тёплым покрывалом. Они вытерлись большими, мягкими полотенцами, и текстура махровой ткани на коже была ещё одним ярким, тактильным впечатлением в этой череде. Они не говорили, вернулись в спальню. Джейк нашёл в шкафу чистый комплект белья, помог Хисыну надеть штаны, а тот протянул ему футболку — простую, чёрную, пахнущую им. Джейк натянул её на себя, и ткань, мягкая и прохладная, обняла его тело. Они залезли под одеяло, и на этот раз оказались лицом к лицу, разделённые лишь несколькими сантиметрами. Лунный свет теперь падал на подушку между ними, выхватывая детали: размытую линию татуировки на предплечье Хисына, блеск влаги в уголке его глаза, белую прядь волос Джейка, упавшую ему на лоб. Хисын протянул руку, откинул эту прядь, его пальцы задержались на его виске. — Джеюн, — сказал он тихо, просто констатируя факт. И на этот раз имя не обожгло, а согрело, как глоток тёплого вина. Джейк прикрыл глаза, прижавшись щекой к его ладони. — Ты… Ты всегда так будешь меня называть? — спросил он шёпотом. — Только когда мы одни, — так же тихо ответил Хисын. Его большой палец провёл по его скуле. — Или когда ты попросишь. Это… Это только наше. Джейк открыл глаза, посмотрел на него. В его груди то большое, тёплое и пугающее что-то сделало медленный, тяжёлый переворот. — Я не знал, что это так… — он не нашёл слова. — Что? — прошептал Хисын. — Важно. Что разница между именами такая большая. Что она чувствуется на коже. Хисын чуть заметно улыбнулся. — Для меня разница всегда была, — признался он. — Джейк — тот, кто смеётся громче всех в баре, кто снимает всё подряд на свой чёртов фотоаппарат, кто красит волосы в безумные цвета. Джеюн… Джеюн — это тот, кто сейчас здесь. Со мной. Джейк переварил его слова. Он всегда считал своего корейского «я» чем-то вроде тени, чем-то менее настоящим, менее интересным. А для Хисына он был более реальным Более ценным. Он перевернулся на спину, уставившись в потолок. Тело ныло приятной, глубокой усталостью. Хисын придвинулся ближе, положил голову ему на плечо, а руку — на грудь, прямо над сердцем. Его вес, его тепло были невероятно успокаивающими. — Спать, — сказал Джейк, и это было не предложением, а констатацией неизбежного, к которой его тело уже шло само. — Спи, Джеюн-а, — прошептал Хисын, и его дыхание стало ровным, тяжёлым почти сразу. Джейк лежал, слушая его дыхание, чувствуя ритм его сердца под своей ладонью, которой он теперь обхватил руку Хисына на своей груди. Он думал о текстурах: о шёлке простыни под ним, о грубой ткани футболки на нём, о гладкой коже руки под его пальцами, о мягких волосах, касающихся его шеи. Весь мир действительно свёлся к ощущениям на коже. И самым острым, самым важным из них было не физическое, а то, что происходило внутри — это странное, новое, хрупкое чувство, которое пока не имело имени, но имело вкус — тёплый и солоноватый, как кожа после поцелуя, — и текстуру — бархатистую, как обещание, и одновременно колючую, как страх. Он заснул, не дав этому чувству имени, просто позволив ему жить под своей грудной костью, тёплому и тяжёлому, как речной камень, отполированный водой. Он проснулся от того, что его разбудил свет — не резкий, а рассеянный, серый, предрассветный. Комната была погружена в глубокую, безмолвную тишину. Он лежал на боку, лицом к окну, и всё его тело помнило. Помнило каждое прикосновение, каждый звук, каждую вспышку удовольствия. И ещё оно помнило тепло за своей спиной. Твёрдую, тёплую линию тела, прижатого к нему сзади. Дыхание на своей шее. Руку, тяжёлую и властную, лежащую на его животе поверх футболки. Он не шевелился, боясь разрушить этот момент. Он просто чувствовал. Текстуру хлопковых простыней под его щекой. Вес руки Хисына. Лёгкое покалывание в мышцах бёдер, приятное напоминание о вчерашнем. Запах — свой, чужой, их общий — на подушке. И тишину. Такую глубокую, что в ней начали проступать звуки: далёкий гул города, который только начинал просыпаться, тиканье часов в другой комнате, ровное, глубокое дыхание за его спиной. Он закрыл глаза, погрузившись в эту тактильную реальность. И тогда он почувствовал нечто ещё. Медленное, едва уловимое движение. Рука Хисына на его животе не просто лежала. Она двигалась. Чуть-чуть. Кончики пальцев слегка водили по ткани его футболки, описывая крошечные, ленивые круги. Это было не сознательное движение спящего человека. Оно было слишком целенаправленным, слишком нежным. Джейк замер, притворяясь спящим, позволяя этому продолжаться. Круги становились чуть шире, давление пальцев — чуть увереннее. Потом рука сдвинулась вниз, к краю футболки, и пальцы заскользили под неё, коснулись кожи его живота. Прикосновение было прохладным, электризующим. По его телу пробежала дрожь, которую он не смог подавить. За его спиной дыхание изменило ритм, стало чуть менее ровным. Рука на его животе остановилась на секунду, а потом продолжила своё движение, теперь уже открытой ладонью, которая легла плашмя на его кожу, впитывая его тепло. Джейк почувствовал, как сердце у него в груди забилось быстрее, громко, предательски. — Я знаю, что ты не спишь, — тихо, с утренней хрипотцой произнёс Хисын у него за ухом. Его губы коснулись кожи его шеи, не целуя, просто касаясь. Джейк перевернулся на спину, чтобы встретиться с ним взглядом. В сером свете зари лицо Хисына казалось молодым, размытым, без привычной маски прохладной отстранённости. Его глаза были тёмными, внимательными. — Ты тоже, — сказал Джейк, и его голос скрипел от сна. Хисын не ответил. Он просто смотрел на него, а его рука так и оставалась на его животе под футболкой, её тепло теперь сравнялось с температурой его кожи. Потом он медленно приподнялся, опершись на локоть, и навис над ним, заслонив серый свет окна. Его русые волосы упали ему на лоб, и Джейк машинально поднял руку, чтобы откинуть их. Хисын поймал его запястье, прижал его к подушке рядом с головой. Движение было не агрессивным, а утверждающим. — Джеюн-а, — произнёс он, и имя это в утренней тишине звучало иначе — не как обжигающая тайна, а как привычка, как нечто естественное, имеющее право на существование. От этого звука по коже Джейка снова пробежали мурашки, но на этот раз они были предвкушающими. Он посмотрел на его губы, вспомнил их вкус, их давление. — Что? — прошептал он. — Ничего, — ответил Хисын и наклонился, чтобы поцеловать его. Утренний поцелуй был ленивым, глубоким, лишённым вчерашней отчаянной жадности. Это было исследование, проверка, подтверждение. Вкус был другим — сонным, тёплым, чистым. Джейк ответил ему, подняв свободную руку, чтобы обхватить его за шею, притянуть ближе. Хисын отпустил его запястье, и его рука соскользнула с его живота, чтобы запустить пальцы в его волосы, спутать чёрные и белые пряди. Они целовались долго, медленно, пока серый свет за окном не начал теплеть, приобретая золотистые оттенки. Потом Хисын оторвался, его дыхание было тёплым на губах Джейка. — Болит? — тихо спросил он. Джейк сначала не понял, потом осознал, что спрашивают о нём. Он мысленно проверил своё тело. Была приятная, глубокая усталость в мышцах, лёгкое тянущее ощущение в самых интимных местах, но боли не было. Была лишь память. — Нет, — ответил он честно. — А у тебя? Хисын покачал головой, и в его глазах мелькнула тень улыбки. — Я в порядке. Но я спрашивал не об этом. Джейк нахмурился. — О чём тогда? — О том, что будет, когда мы встанем, — прошептал Хисын, и его палец проследил линию его брови. — Когда мы выйдем из этой комнаты. Из этого пузыря. Джейк понял. Ночью и на рассвете правила были другие. Мир сужался до размеров кровати, до прикосновений, до шёпота имён. Но сейчас, с первыми лучами солнца, реальность начинала давить на стены этого пузыря. Вне этой комнаты был город, работа, друзья, ожидания. Было имя «Джейк», которое он носил как удобную куртку. — Я не знаю, — тихо признался он. Это была правда. Хисын кивнул, как будто ожидал этого ответа. Он откатился от него, сел на край кровати, спиной к нему. Его спина была прямой, плечи — чуть напряжёнными. Джейк видел чёткий контур его позвоночника под кожей, тени между лопатками. — Это был не просто секс для меня, — сказал Хисын в пространство комнаты, не оборачиваясь. Слова повисли в воздухе, тяжёлые и значимые. Джейк почувствовал, как в его груди снова переворачивается тот самый тёплый камень. — И для меня тоже нет, — выдохнул он. Сказать это вслух было страшно, но молчать было невозможно. Хисын обернулся, и в его глазах было что-то хрупкое, что-то, что заставило Джейка подняться и сесть рядом с ним. Их плечи соприкоснулись. Кожа к коже. Тактильный мост. — Я не хочу терять это, — прошептал Хисын, глядя на свои руки. — Того, как ты отзываешься, когда я называю тебя Джеюном. Как смотришь на меня, когда мы… Это как будто я вижу тебя настоящего. И я боюсь, что на свету он снова спрячется. Джейк взял его руку, переплел их пальцы. Его рука была прохладной, а его собственная — горячей. Контраст был живым, реальным. — Он не прятался, — сказал Джейк медленно, подбирая слова. — Он просто… спал. Или его не звали. Ты разбудил его. — Он посмотрел на их сплетённые пальцы. — Я не знаю, как это будет снаружи. На людях. Я всё ещё буду Джейком для них. Может, даже для тебя иногда. Но… — он поднял глаза, встретил его взгляд. — Но когда мы одни… Зови меня. Всегда. Не давай ему снова заснуть. Хисын долго смотрел на него, его тёмные глаза читали каждую микроскопическую деталь его лица. Потом он медленно кивнул. — Хорошо, — сказал он просто. Потом его губы тронула слабая улыбка. — Но будь готов. Это может вырваться случайно. В самый неподходящий момент. Джейк почувствовал, как углы его собственных губ поползли вверх. — Пусть. Может, это даже к лучшему. Они сидели так ещё несколько минут, плечом к плечу, слушая, как город за окном окончательно просыпается. Потом Хисын вздохнул и встал. — Я приготовлю кофе. У тебя сегодня съёмка в десять, если я не ошибаюсь? Джейк взглянул на воображаемые часы и крякнул. Да, съёмка. Реальность врывалась стремительно. Он тоже встал, потянулся, чувствуя, как мышцы приятно ноют. — Да. Но у меня ещё есть час. Они переместились на кухню, маленькую, но аккуратную. Хисын управлялся с кофемолкой и френч-прессом с тихой, сосредоточенной грацией. Джейк сидел на барном стуле, наблюдая за ним, за плавными движениями его рук, за тем, как свет из окна падает на его профиль. Это было просто, обыденно, и от этого невероятно интимно. Делить утро. Делить тишину. Делить кофе. Когда Хисын поставил перед ним чашку с дымящимся чёрным кофе, их пальцы снова соприкоснулись. И снова — этот крошечный электрический разряд. Джейк поднял глаза на него. — Спасибо, — сказал он. — За кофе? — спросил Хисын, садясь напротив с собственной чашкой. — За всё. Хисын отпил, скрывая улыбку за краем керамики. Его глаза смеялись. Они допили кофе почти молча. Потом Джейк поднялся, чтобы собраться. Его одежда, разбросанная по полу гостиной и спальни, казалась теперь артефактами из другой жизни. Он одевался, чувствуя на себе взгляд Хисына, который прислонился к дверному косяку и просто смотрел. Этот взгляд был тактильным — он чувствовал его на своей коже, на каждой мышце, которую прикрывал тканью. Когда он был готов, он повернулся к нему. Они стояли в прихожей, у самой двери. Воздух между ними снова стал напряжённым, но теперь это было другое напряжение — не предвкушение, а нежелание отпускать. — Я… позвоню тебе, — сказал Джейк, чувствуя дурацкую банальность этих слов. — Да, — просто сказал Хисын. Джейк сделал шаг вперёд, один последний, и поцеловал его. Коротко, но глубоко. Потом отстранился, его рука уже на дверной ручке. — До встречи, Хисын-а. — Удачи, Джеюн-а. Джейк вышел в коридор, и дверь мягко закрылась за его спиной. Он остановился, прислонился лбом к прохладной поверхности двери соседней квартиры. Внутри него всё пело. И гудело. И трепетало. Он чувствовал каждую клеточку своего тела, каждую нервную окончание, и все они твердили одно и то же имя — его имя, настоящее, — которое теперь было не просто словом, а ключом, паролем, мантрой, заклинанием, тактильным воспоминанием о прикосновениях, о тепле, о доверии, о той хрупкой, невероятной близости, что родилась прошлой ночью. Он спустился по лестнице, вышел на улицу. Утренний город встретил его грохотом, запахами кофе и выхлопных газов, потоком людей. Он стал частью этого потока, шагая к метро, к своей съёмке, к своей жизни «Джейка». Но под кожей, в самой глубине, где бился пульс, жило иное тепло. И когда он ловил своё отражение в витрине магазина — с его чёрно-белыми волосами, с привычным, слегка дерзким выражением лица, — он видел в своих собственных глазах отблеск чего-то нового. Что-то мягкое. Что-то уязвимое. Что-то настоящее. И он улыбнулся своему отражению. Улыбнулся тайно, только для себя. Для Джеюна.                     

***

                     День был зернистым, шумным и пронизанным жёстким светом софтбоксов. Съёмка рекламы спортивной одежды проходила в ангаре, переделанном под студию, и воздух здесь был густ от запаха нагретого оборудования, кофе и лака для волос. Джейк двигался по съёмочной площадке с привычной лёгкостью, его фотоаппарат — продолжение его руки. Щелчки затвора были отрывистыми, быстрыми, как пульс в такт энергичной музыке, заглушавшей всё вокруг. Он ловил кадры: напряжение мышц модели в прыжке, капли пота на виске, отражение света в хромированных деталях тренажёров. «Джейк» был в своей стихии. Шутливый, сконцентрированный, отдающий команды ассистентам чётким, громким голосом. Белая прядь волос постоянно выбивалась из-за наушников, и он автоматически, почти раздражённо, откидывал её назад. Внешне всё было как всегда. Но внутри шла тихая, настойчивая работа. Под слоем профессиональной активности, под кожей, жила иная память. Она напоминала о себе в странные моменты. Когда его пальцы, нажимая на кнопки камеры, вдруг вспоминали текстуру русых волос, мягких и шелковистых. Когда от нагретого софита по его спине пробегала струйка пота, и он вспоминал, как пот стекал по его же спине вчера ночью, но в контексте совсем иных телодвижений. Когда он делал глоток воды из пластиковой бутылки, и прохладная жидкость во рту вызывала ассоциацию с другим вкусом — терпким, горьковато-сладким, с привкусом тёмного шоколада. И самое главное — в тишине между дублями. Когда музыка смолкала на пару минут, и в наступившей паузе он ловил себя на том, что внутренне прислушивается. Не к словам продюсера или стилиста, а к далёкому, высокому звону, который, как утверждал Хисын, живёт в тишине его квартиры. Он его не слышал, конечно. Но само ожидание этого звона, сама попытка его услышать создавали внутри тихую, вибрирующую струну — ту самую, что гудела в его груди. — Джейк, ты с нами? — кликнул его продюсер, Лиза, хлопая его по плечу. — Кажется, у модели ресничка отклеилась, надо переснять последнюю серию в статике. — Да, да, конечно, — он вздрогнул, возвращаясь в реальность ангара. — Статику. Хорошо. Где визажист? Он снова погрузился в работу, но теперь уже осознавая это разделение: внешний Джейк действует, внутренний Джеюн — чувствует и помнит. Это было не раздвоение, а скорее наслоение. Как две разные текстуры на одной ткани. Во время обеденного перерыва он уединился на пожарной лестнице за ангаром. Воздух здесь был холодным, колючим, пахло снегом и металлом. Он достал телефон. Никаких сообщений. Они не договаривались писать. Это было негласное правило их пока ещё неопределённых отношений — не давить, не создавать лишних ожиданий. Но он всё равно проверял. И отсутствие сообщений было тоже своего рода сообщением — уважительным, дающим пространство. Он почти набрал номер. Большой палец замер над экраном. Что он скажет? «Привет, я на лестнице, и всё ещё чувствую тебя на своей коже»? Звучало бы безумием. И правдой. Вместо этого он открыл камеру и сделал снимок — ржавые ступени, серое небо в проёме между стенами, одинокая пожарная гидрантная заглушка, покрытая инеем. Он отправил фото Хисыну. Без подписи. Просто кусочек своего текущего мира, лишённый всякой поэзии. Тактильное впечатление дня: холодный металл, зернистый бетон, унылый свет. Через минуту пришёл ответ. Не текст. Фотография чашки кофе на краю чертёжного стола. Рядом — компьютерная мышь, угол клавиатуры, и на дальнем плане, в размытии, — длинные пальцы, лежащие на листе с какими-то схемами. Свой кусочек мира. Свой набор текстур: гладкая керамика, матовый пластик, бумага, тёплое дерево столешницы. Джейк рассмеялся, одинокий звук, тут же унесённый ветром. Это было идеально. Говоряще-молчаливое. Он спрятал телефон в карман, ощутив прилив той же тёплой, уверенной энергии, что была у него утром. Он вернулся на съёмку, и теперь его команды звучали ещё энергичнее, а глаза за видоискателем видели ещё острее. Вечер застал его в своей квартире-студии. Хаос здесь был уютным, родным. Стеллажи с оборудованием, разбросанные наброски съёмочных планов, гитара в углу, на которой он не умел играть. Он сбросил куртку на диван, прошёл к окну. Город зажигал огни, и их отражение в стекле смешивалось с отражением его собственного лица — усталого, но не опустошённого. Он принял душ, долгий, почти медитативный, смывая с себя запах студии и дневную суету. Под струями воды он закрыл глаза и позволил себе вспомнить подробности. Не в целом, а детально. Как именно свет от неона падал на скулу Хисына. Как звучал тот сдавленный вскрик, когда он вошёл в него. Как дрожали его собственные руки, когда он натягивал на себя его футболку. Эти воспоминания были не картинками, а полным спектром ощущений, воссозданным с пугающей чёткостью. Его тело откликалось на них тихим, глубинным эхом. Он вышел из душа, завернулся в полотенце и сел на край кровати. Тишина его квартиры была другой — не звонкой, как у Хисына, а приглушённой, наполненной гулом холодильника и далёким гудением лифта. Он взял телефон. На этот раз написал первым. Твой воздух действительно звенит. У меня здесь только холодильник воет. Ответ пришёл почти сразу.

Холодильник — это честно.

Кофе был отменный.

Чертежи — скучные.

Джейк улыбнулся. А у меня ресничка отклеилась. Катастрофа национального масштаба.

Ужас. Как город выстоял?

Еле-еле. Ты… занят? Пауза. Потом: Нет. Проект можно отложить. Он от этого лучше не станет, но и хуже тоже. Сердце Джейка сделало кувырок. Он поймал себя на том, что сжимает телефон так, будто это рука другого человека. Можно я приду? Не на долго. Просто… выпить кофе. Тот, что не отменный. На этот раз пауза затянулась. Он почти уже начал сожалеть о своей прямоте, когда пришёл ответ.

Приходи.

Только я предупреждаю, у меня только растворимый.

Ересь. Я принесу свои зёрна. И свою мельницу. Будет тихий перформанс.

Жду, Джеюн-а.

Последнее слово в сообщении ударило его, как всегда, физически. Тёплой волной по животу и ниже. Он вскочил, начал быстро одеваться, выбирая что-то простое, тёплое, не пытаясь казаться. Он и так уже был увиденным. Насквозь. Дорога до его дома казалась бесконечной, хотя на такси ушло всего двадцать минут. Джейк нёс в руках маленький бумажный пакет с пачкой кофе и ручной кофемолкой — абсурдный, трогательный дар. Он снова стоял перед его дверью, но на этот раз не было неловкости исследователя на новой территории. Было нетерпеливое ожидание возвращения домой. К месту, где воздух звенел, а его звали настоящим именем. Он постучал. Дверь открылась почти сразу, будто Хисын стоял за ней. Он был в мягких серых штанах и тёмной футболке, босиком. Его волосы были ещё влажными от душа, и от него пахло чем-то чистым, древесным и свежим. — Входи, странствующий бариста, — сказал Хисын, отступая и пропуская его. Джейк переступил порог, и знакомое ощущение прохладного, звенящего воздуха обняло его. Он поставил пакет на миниатюрную кухонную стойку и обернулся. Они смотрели друг на друга несколько секунд, и в этом взгляде было всё: и память о вчерашнем, и вопрос о сегодняшнем, и молчаливое признание того, что они оба здесь, потому что не могут быть нигде больше. — Я не на долго, — повторил Джейк своё же вранье из сообщения, и они оба улыбнулись этой очевидной лжи. — Конечно, — с невозмутимой серьёзностью согласился Хисын. — Только кофе. Перформанс. Джейк принялся за дело. Он высыпал зёрна в мельницу, начал крутить ручку. Тихий, ритмичный скрежет заполнил кухню, смешавшись с тем самым высоким звоном тишины. Это был примитивный, почти ритуальный звук. Хисын прислонился к стойке и наблюдал, его руки были скрещены на груди, а взгляд — тяжёлым и тёплым. — Зачем? — спросил он наконец, когда Джейк пересыпал смолотый кофе в френч-пресс. — Что зачем? — Зачем всё это? — Хисын махнул рукой в сторону мельницы, пакета. — Можно было просто прийти. Джейк залил в пресс кипяток из только что закипевшего чайника, нажал на поршень. Аромат свежесмолотого кофе, густой и горьковатый, победил все остальные запахи. — Я не знаю, — сказал он честно, глядя на тёмную жидкость. — Наверное, чтобы было что делать руками. Чтобы не просто стоять и смотреть на тебя как идиот. — Ты бы и так не просто стоял, — заметил Хисын, и в его голосе зазвучала знакомая, томная нота. Джейк поднял на него глаза. Кофе был готов. Он разлил его по двум чашкам, одну протянул Хисыну. Их пальцы встретились на тёплой керамике. — Нет. Не просто стоял бы. Они отнесли чашки в гостиную, сели на огромный диван, но не рядом, а на противоположных его концах, как два дуэлянта. Кофе был прекрасен. Горячий, крепкий, настоящий. — Как прошел твой день? — спросил Хисын, отпивая маленькими глотками. — После реснички. — Нормально. Рутинно. — Джейк помолчал. — А ты? После чертежей. — Скучно. Рутинно. Они снова замолчали, но это молчание было насыщенным. Оно было заполнено взглядами, которые скользили по губам, по рукам, по линиям тела под одеждой. Джейк чувствовал, как напряжение нарастает, как упругая субстанция между ними снова натягивается, готовая лопнуть. — Знаешь, что я сегодня понял? — сказал наконец Джейк, ставя почти пустую чашку на пол. — Что? — Что я скучал по этому звону. По этой тишине. Хотя в моей квартире тоже тихо. — Это не тишина, — поправил его Хисын, тоже ставя чашку. — Это отсутствие лишних звуков. Чтобы слышать важные. — Какие, например? — Джейк приподнялся на колени и пополз по дивану к нему, медленно, как хищник. Хисын не отодвигался. Он следил за его приближением, и его глаза потемнели. — Например, как скрипят пружины дивана. Как ты дышишь. Как бьётся сердце. — Он замолчал, когда Джейк остановился в сантиметре от его лица. — Как произносят имя. Джейк закрыл глаза, ожидая. Он ждал этого, жаждал этого весь день, как тайный наркоман. — Джеюн-а, — прошептал Хисын, и его дыхание коснулось его губ. Это было сигналом. Джейк набросился на него, но не грубо, а с той же отчаянной нежностью, что и в прошлый раз. Поцелуй был жадным, влажным, полным смыслов, которые нельзя было выразить словами. Это был поцелуй воссоединения, подтверждения, голода. Его руки нашли лицо Хисына, вцепились в ещё влажные у корней волосы. Хисын ответил ему с равной силой, его руки скользнули под его толстовку, ладони легли на горячую кожу спины, прижимая его ближе. Они оказались в горизонтальном положении, Джейк сверху, и диван под ними действительно жалобно заскрипел. Джейк оторвался, чтобы перевести дух, и его губы переместились на шею Хисына, в то чувствительное место под челюстью, от которого тот вчера вздрагивал. — Здесь? — прошептал он, целуя и покусывая кожу. — Сейчас? — Да, — был короткий, сдавленный ответ. Руки Хисына уже стягивали с него толстовку. — Только не так, как вчера. Джейк отстранился, чтобы сбросить одежду, и помог ему сделать то же самое. Теперь они были обнажены, и прохладный воздух квартиры снова обжёг их кожу, заставив покрыться мурашками. Джейк смотрел на него, на это длинное, бледное тело, вытянувшееся на тёмной ткани дивана, и желание в нём было острым, как лезвие. — Как тогда? — спросил он, его голос был хриплым от страсти. Хисын приподнялся на локтях. Его глаза блестели в полумраке, губы были влажными, припухшими от поцелуев. — Стоя. У стены. Как ты… Как ты говорил вчера. Я хочу так. Просьба, высказанная таким тихим, но уверенным тоном, ударила в Джейка новой волной жара. Он кивнул, не в силах выговорить ни слова. Он встал, протянул руку, помог подняться Хисыну. Они перешли в прихожую, к глухой стене рядом с входной дверью. Здесь было темнее, только отблеск света из гостиной выхватывал фрагменты. Хисын прислонился спиной к стене, холодной и гладкой. Он посмотрел на Джейка снизу вверх, и в его взгляде была полная, безоговорочная отдача. Джейк прижался к нему всем телом, кожей к коже, и контраст температур снова стал частью игры — горячее тело против холодной стены. Он поцеловал его, глубоко, влажно, пока его руки скользили вниз, обхватывали его бёдра, приподнимали. Хисын понял его намерение, обвил его талию ногами, вцепился ему в плечи для опоры. Подготовка была быстрой, но не менее тщательной. Джейк достал из кармана джинсов маленький пакетик (он прихватил его, тайно надеясь, но стыдясь этой надежды), разорвал его. Его руки дрожали, но теперь дрожь была от возбуждения, от предвкушения. Он вошёл в него, прижимая его к стене, и этот угол, эта поза были другими — более глубокими, более неистовыми. Хисын вскрикнул, резко, громко, и его ноги сомкнулись на его пояснице туже. Джейк начал двигаться. Это были не плавные, приливные движения прошлой ночи, а более отрывистые, мощные толчки. Стена позади Хисына глухо вздрагивала от каждого удара. Звуки, которые они издавали, были громче, грубее: хриплое дыхание Джейка, сдавленные, обрывающиеся на каждом толчке стоны Хисына, глухой стук их тел. — Скажи, — хрипел Джейк, впиваясь губами в его плечо. — Скажи, кто я. — Джеюн, — выдохнул Хисын, его голос сорвался на высокой ноте. — Джеюн-а… Боже… Имя, вырванное в таком контексте, в этой грубой, животной позе, имело двойную силу. Оно было тайной, исповедуемой в момент наивысшего экстаза. Джейк почувствовал, как спираль внизу его живота закручивается с невероятной скоростью. Его движения стали хаотичными, неконтролируемыми. Он был близок, очень близок, и знал, что Хисын тоже. — Вместе, — прошептал он отчаянно. — Пожалуйста, вместе. Хисын в ответ только застонал, глубоко и протяжно, и его тело затрепетало в объятиях Джейка, облив его живот горячей волной. Это стало последним триггером. Джейк крикнул, вдавившись в него в последнем судорожном толчке, и мир снова взорвался, но на этот раз не белым светом, а вихрем из вспышек за закрытыми веками и оглушительным гулом в ушах. Он не удержал их вес. Они медленно сползли по стене на пол, в кучу переплетённых, дрожащих конечностей. Джейк оказался внизу, Хисын лежал на нём, его лицо было укрыто в изгибе его шеи, дыхание обжигало кожу. Пол под ними был холодным и твёрдым, но они этого почти не чувствовали, оглушённые собственными пульсами. Прошло время. Дыхание выравнивалось. Хисын первым пошевелился, попытался приподняться, но его руки дрожали, и он снова рухнул на него. — Чёрт, — выдохнул он в его кожу. — Это было… — Да, — перебил его Джейк, потому что слов всё равно не было. Он обнял его за спину, чувствуя, как под его ладонями медленно утихает дрожь. — Именно. Они так и лежали на полу прихожей, пока холод не начал пробиваться сквозь пелену удовлетворения. Джейк пошевелился. — Надо встать. Замёрзнешь. Хисын нехотя откатился от него, сел, прислонившись к той же стене. Он выглядел потрёпанным и невероятно красивым. В полутьме его глаза сияли, как у кота. Джейк встал, протянул ему руку, помог подняться. Они молча прошли в спальню, на этот раз не в ванную. Просто упали на кровать, навзничь, рядом, не касаясь друг друга, просто деля одно пространство и одно учащённое дыхание. Первым заговорил Хисын. — Ты всё ещё… будешь приходить? После такого? Джейк повернул голову на подушке, чтобы посмотреть на него. — После «такого»? — он улыбнулся. — Особенно после «такого». Ты же не думаешь, что я откажусь от такого кинка? Хисын фыркнул, но в уголках его глаз собрались морщинки. — Я серьёзно. — Я тоже, — сказал Джейк, и его улыбка смягчилась. Он повернулся на бок, подперев голову рукой. — Да. Я буду приходить. Если ты… если ты будешь звать. И не только Джеюна. Всё меня зовут. Просто… иногда, вот так, давай мне знать, что ты видишь и другого. Хисын повернулся к нему, зеркально повторяя его позу. Теперь они лежали лицом к лицу, разделённые сантиметрами. — А если я перестану видеть Джейка? — спросил он тихо. — Если для меня он растворится в Джеюне? Джейк почувствовал лёгкий укол тревоги, но не страха. — Не растворяй его полностью. Он… полезный. Он умеет зарабатывать деньги и разговаривать с клиентами. Но ты… ты можешь быть его переводчиком. С языка Джейка на язык Джеюна. И обратно. Хисын задумался, его палец водил по узору на простыне между ними. — Переводчик, — повторил он. — Это звучит выполнимо. — А то, что было сейчас… — Джейк кивнул в сторону прихожей. — Это на каком языке было? Хисын наконец рассмеялся, тихо, счастливо. — На универсальном. Не требующем перевода. Они снова замолчали, но теперь это была мирная, усталая тишина. Джейк почувствовал, как сон начинает подкрадываться к нему, тёплый и неотвратимый. Он потянулся, чтобы выключить свет на тумбочке, и комната погрузилась в мягкий, синеватый мрак от уличных фонарей. — Оставайся, — сказал Хисын в темноте, не как просьбу, а как констатацию. — На этот раз до утра. Настоящего. — Я никуда и не собирался, — пробормотал Джейк, уже на полпути ко сну. Он повернулся на спину, и через мгновение Хисын придвинулся, пристроив голову на его плече, а руку — на его груди, как в то утро. Это ощущение — вес, доверие, тепло — было самым умиротворяющим, что он знал. Перед тем как окончательно провалиться в сон, он уловил мысль, скользкую, как шёлк: мир действительно познаётся через прикосновение. Через текстуру кожи под пальцами, через вес другого тела на своём, через холод стены и тепло, рождающееся в точке соединения. И даже такая абстракция, как идентичность, обретала свою текстуру — бархатистую и колючую, тёплую и прохладную, как две половины его собственных волос. И на ощупь это было… правильно. Он уснул с лёгкой улыбкой на лице, а его последним осознанным ощущением было дыхание Хисына на своей коже — ровное, тёплое, живое. И где-то в глубине, в том месте, где жил Джеюн, тихо звенела струна абсолютного, безоговорочного счастья.                     

***