Скоро буду

— Осторожнее, сэр, не спешите. А Купер никуда и не спешил. Он вообще пока плохо себе представлял, где находится: по ту или еще эту сторону жизни. Пошатнувшись и с трудом выпутываясь из простыней, он уселся прямо, пробуя собрать воедино картину всего произошедшего. Слова доносились глухо, как сквозь подушку, но ничего, кроме тщательно кондиционированного, по-больничному стерильного и слегка пахнущего лекарствами и антисептиками воздуха вокруг не было. — Вы ведь не молоды… Вам, — голос, выплывавший откуда-то из-за пределов небытия, запнулся, видимо, его обладатель подсчитывал в уме, — вам сейчас уже должно быть сто двадцать четыре года. Цифра, озвученная так буднично, окончательно вернула в сознание. Вряд ли на небесах тщательно бы подсчитывали прожитое, если только не успел наступить Страшный суд… Купер встряхнул головой и огляделся. Еще мутным, но уже узнающим предметы взглядом. Голос явно принадлежал моложавому доктору, с каким-то пристальным любопытством разглядывающему только что пришедшего в себя Купера. Медсестра со списком назначений в руке застыла поодаль и была чем-то занята, ей было совершенно точно не до разговоров. Значит, точно жив. Мысль эта пронзила внезапно, с головы до пят, обдав мурашками и заставив собраться. Протянув руку к мутно-прозрачным занавесям на ближайшем окне, Купер уставился на жизнь, протекавшую там, почти обыкновенную — почти. Горизонта за этим самым окном не было. Все, что Купер видел — дома, газоны, площадку для игры в бейсбол, — поднималось вверх там, где должна была быть линия горизонта, и исчезало где-то там в туманной дымке искусственных облаков. Купер пригляделся. Вместо дневного светила вдалеке сиял круг зеркал-рефракторов, отражавших и направлявших свет извне. Извне?.. — Вы на станции Купер, мы на орбите Сатурна, — ответил доктор на невысказанный вопрос. Значит, жив… Значит, не перенесся куда-нибудь во времени и пространстве, не перепутал реальности… С этим тоже надо было как-то примириться, со всем этим. С жизнью. — Нет, станцию назвали в честь вашей дочери. Но она всегда подчеркивала, как велик был ваш вклад… — Она жива? — Вот с этого нужно было начать. Купер, еще не очень-то твердо стоявший на ногах, был готов вытряхнуть правду из доктора, если бы тот вздумал лгать ему во спасение или уходить от прямого ответа. Но, к счастью, не потребовалось. — Жива. Она сейчас на пути сюда. С этого надо было начинать! Ну вот и первая улыбка новой жизни, самое время, сто двадцать — с чем там? — лет. И сразу все стало будто легче. Понятнее. Это был его мир. Если Мёрфи тут — определенно можно будет смириться. Станция на орбите Сатурна значила, что все, что они делали там, в чужой галактике, не было зря, что многолетние труды застрявшего на орбите планеты Миллер Ромилли не прошли даром. Купер с грустью вспомнил разговор о том, как бедняга Ром боится бескрайнего космоса за тонкой обшивкой, и с ужасом — сколько раз ему за его двадцать три года вынужденной изоляции не с кем было поделиться этим страхом. С бесконечной благодарностью — за те данные, которые удалось получить благодаря его формулам. И за то, что в итоге Купер, как и большая часть человечества, были живы. — Мы вас выпишем через несколько дней, — пообещали Куперу на прощание медперсоны, покидая просторную палату. — Пока что вам стоит как следует отдохнуть.

***

Несколько дней растянулись на добрую неделю. С одной стороны Купер не возражал, потому что и в самом деле новые условия требовали привыкания: режим, искусственно поддерживаемая атмосфера с редкими облаками, больше похожими на сгустки тумана, отраженный свет солнца в рефракторах. Мир и за пределами госпиталя напоминал больничную палату — отчасти. Да и идти ему, опоздавшему в поток времени, в этом новом мире было некуда. Врачи, исследователи, представители властей и НАСА смотрели на него с любопытством, с искренним теплом и благодарностью или с дежурными вежливыми улыбками. Но Купер чувствовал, что он для них словно явление из чужого мира, давно минувшего, призрак, внезапно ставший явью. Любопытный лабораторный случай. Он пытался пересказывать, что пережил, ему согласно и сочувственно кивали, и он понимал, что чем больше говорит, тем меньше его понимают. Стена. Прозрачная стена между ним и всей этой научной братией. Поэтому рассказы, которые повторялись из раза в раз, становились все суше и формальнее. Незачем им знать, что и где у него болит на душе. Поэтому, когда все-таки день выписки настал, окрепший и гораздо более уверенный Купер был рад покинуть госпиталь. Возможно, у него появится шанс все обдумать и решить, как жить дальше, но не под этими стеклами микроскопов. Тем более, что и вариант у него появился. Спорный, но все же. — Я Дэвид, — представился паренек в строгом костюме, протягивая руку для пожатия. Явно готовился. — Я делал о вас доклад в старшей школе. Знаю почти всю вашу жизнь на Земле… Купер не удержался от скептической усмешки, чтоб еще он сам свою жизнь знал, мерил и взвешивал, и описывал по фракциям, но протянутую руку пожал от души. Парень выглядел дружелюбным, хоть и чуть слишком суетливым и радостным. Хотелось хлопнуть его по плечу и попросить вести себя естественнее — от этого все бы только выиграли. Дэвид вызвался быть его провожатым до некоего сюрприза, который станция для него, Купера, приготовила — но по пути им пришлось миновать нечто еще более интересное: ангар с новенькими «рейнджерами», корабликами нового поколения на двигателях Мёрфи-класса. Купер только-только остановился, чтобы повнимательнее, с профессиональным интересом их рассмотреть, как Дэвид занервничал, видимо, у него на этот счет был какой-то регламент. Решив юношу не расстраивать, Купер отправился дальше, бросив напоследок разочарованный взгляд на «рейнджеры». Он бы наверняка справился с таким…

***

«Брэнд» «Купер» «Ромилли» «Дойл» Имена на красном граните, посвящение или эпитафия. Нет, воспротивилось сознание Купера. Острый протест — не могло этого быть. Зачем надгробие, откуда надгробие? Он ведь жив, вопреки всему жив. «Мужчинам и женщинам миссий «Лазарь» и «Эндьюренс» Внутри, в ноющей пустоте, в уставшей душе что-то мучительно шевельнулось. Может быть, что-то не так с сердцем?.. Сто двадцать четыре — это почтенный возраст, пора и честь знать, Купер… Или какая трещина в ребре, чудовищные перепады температур и давления. Или шальной луч радиации. Он ведь жив. И она должна быть жива. Пустота дернула резкой болью. Или все-таки не пустота?.. Белое имя на алом граните.

***

— Мы обнаружили его поблизости от того места, где нашли вас. Блок питания, правда, сломан, но мы можем заменить, если хотите… — Да! Да, пожалуйста, — быть может, резковато отреагировал Купер — впервые за время, проведенное на станции, он чего-то просил так настойчиво. Робот, безжизненный и покрытый слоем не то гари, не то черной пыли, вписался в обстановку, прикрытый куском старой ткани — так, чтобы не испортил ничего в этом памятнике истории. Сюрприз оказался собственным домом Купера, старой фермой, очищенной от забившейся во все щели пыли, отремонтированной, наверное, похожей на ту, знававшую когда-то лучшие времена на Земле. Только вот на дом его ферма теперь походила мало, и дело было вовсе не в пыли. Из комнат исчезло ощущение жизни, вылощенная, вычищенная, стерильная обстановка, ограждения, бубнящие вполголоса мониторы с материалами экспозиции… Чужое. Здесь все чужое. Наверное, подумал Купер обходя просторную кухню по периметру, и он рано или поздно станет таким же — музейным экспонатом, осколком прежнего мира, невесть как затесавшимся в высокотехнологичный мир станции Купер. С чистеньким фасадом и совершенно пустой внутри. Непривычный к командному тону, прорезавшемуся в голосе Купера и более того — внезапно вспыхнувшему странному выражению во взгляде, Дэвид сделал пометки в маленькой записной книжке. Кивнул с умным видом. Купер понадеялся, что сигналы прочитаны верно и новые элементы питания для его верного спутника прибудут в скором времени. Еще немного побродив по комнатам вслед за Купером, парнишка наконец сообразил, что миссия его может быть на этом окончена. Бывший хозяин ему мешать не стал, уж у себя дома он как-нибудь сможет разобраться, что к чему. Дэвид, откланявшись, заверил, что дом и территория теперь в полном его, Купера, распоряжении, и исчез в сгущающихся сумерках. Проводив его взглядом и даже помахав на прощание, Купер постоял еще немного на крыльце, вглядываясь в исчезающий вверху горизонт и дымку «неба». Тяжело выдохнул, повернулся и, как зомби, побрел обратно. Мониторы, выключенные по просьбе Купера, теперь тут и там высились монолитами, чуть напоминавшими ТАРСа. И он сам в этой забавной голубой тряпке, робот, которого не нужно ни о чем просить, его товарищ, выбравшийся вместе с ним из ада. И вот теперь оно пришло. Чувство чудовищной потери. Осознание, что все, что с ним — с ними, — произошло, случилось в реальности, и пути назад не было. Высечено в камне.

***

Однако Купер понятливость своего нового знакомого недооценил. Уже к вечеру блоки питания с нужными для реанимации ТАРСа параметрами были доставлены к крыльцу, точнее даже прямо к кухонному столу, рядом с которым уставший ходить кругами Купер готовил робота к пересадке донорских «органов». Внутри робот выглядел лучше, чем снаружи, и это обнадеживало. Инструменты в достаточном количестве нашлись в подсобке у заднего крыльца, их явно забыли при монтаже фермы, и в экспозиции они не участвовали. Разумеется, строительные не везде подойдут для тонкой электроники, но Купер был уверен, что придумает что-нибудь. Беспокойство его и в этом плане оказалось напрасным: вместе с батареями полагался весьма неплохой комплект для ремонта. Сумерки, как и вечер, давно миновали, и Купер привычно щелкнул выключателем у дальней стены, зажигая большой светильник прямо над импровизированным операционным столом. Не боялся навредить, знал, что справится с поломками, страх другого толка беспокоил его — не вернется ли в этот мир ТАРС с полностью вычищенной, до донышка, до основания памятью. Это было бы крайне несправедливо. И первые строки на мониторе загрузки надежд не внушали, только задействование второй батареи и пара хитрых твиков помогли вернуть павшего бывшего морпеха в более или менее сознание. Конечно, он был роботом. Конечно, его не нужно было просить пожертвовать собой ради кого-либо, кто в этом нуждался. Но в чем-то этот жестяной парень был больше человеком, чем некоторые представители его вида, и Купер был искренне счастлив встретить старого товарища. Значит, не все потеряно, выбивалось где-то в сердечном ритме. Потом ТАРС заговорил, сперва медленно, возвращая себе дар электронной речи, потом Купер уже не знал, как паршивца заткнуть, пока заканчивал с установкой новых датчиков вместо сгоревших. И габариты бы парню поменять, чтобы нормально передвигался… Юмор был оставлен на шестидесяти процентах, но Купер не мог отделаться от впечатления, что кое-что ТАРС мог и самостоятельно подкрутить — чисто во имя поддержания дружеской и доверительной атмосферы в их маленьком экипаже, ныне восстановленном в количестве до двух.

***

Наблюдая, как ТАРС бодро шагает по крытому крыльцу к тому месту, где Купер сидел, как в былые времена, в стареньком кресле с открытым кукурузным пивом, никто бы не сказал, что этого робота пережевала и выплюнула гравитация крупной черной дыры. Протертый от сажи, подшлифованный, с сияющим монитором, он выглядел, как новенький пятак. — Неужели все так и было? — поинтересовался робот, застывая поодаль. Садиться ему было не обязательно, поэтому он, расставив «конечности», стал похож на небольшой шатер с непропорционально толстыми металлическими направляющими. — Чтоб так чисто — никогда. Купер отхлебнул еще пива и, прищурившись, уставился на гораздо более тусклые в ночном режиме рефракторы. Чуть помолчав, решил поделиться с роботом: — Знаешь, мне не очень-то по душе притворяться, что мы там, откуда начали. Я больше хочу знать, где мы сейчас и куда идем… Большего сказать не решился, вернее, пока сам не решил, что с ним происходит, но робот и не спрашивал, хотя настроек тактичности, кажется, у их класса предусмотрено не было. Теперь, когда Купер, как встарь, мог найти в темноте любую вещь, ходить по дому с закрытыми глазами и ни разу ни за что не запнуться, его охватило странное ощущение. Он вновь был у себя дома. Только вот… «Время относительно, ясно? Оно может растягиваться и сжиматься, но не может идти вспять», — донеслось до Купера откуда-то из далекого и теперь кажущегося невозможным прошлого. Да, Брэнд, почти безэмоционально согласился он. Это была ловушка. Внешне — дом, даже теперь — его дом. Но что-то именно теперь не давало покоя. Дышало фальшью. Пылью не в буквальном, а в переносном смысле. Утягивало во внешне спокойное существование, почивание на лаврах если не спасителя человечества, то по крайней мере отца такового. Он мог бы искренне в это поверить. Податься в пилоты-наставники. Раздавать автографы, выступать на конференциях, записывать интервью. Заняться фермерством или черт еще знает чем. На худой конец — машинами, уж в этом-то потребность была всегда, тем более на автономной станции. Новая жизнь открывала массу новых возможностей, успокаивая, убаюкивая, осыпая неслыханными раньше благами. В этой паутине льстивых слов и сугубо научного интереса легко было запутаться. Поверить, одурманясь, что все хорошо, что все уже закончилось, вот теперь, теперь-то и есть тот самый счастливый финал истории, хэппи-энд с титрами. На этом самом крыльце почти сотню лет назад они толковали с Дональдом. Старик был умен, не пытался отговаривать, знал, что зятя не удержит. Стелил соломку, смягчал потери. А Купера тянуло за горизонт, вдаль, ввысь, прочь. Теперь… Дональда уже не было, Земли уже под ними не было, а зов откуда-то с ледяных звезд не утих. Купер сошел с крыльца и отправился на задний двор, туда, где парковал когда-то свой пикап. Черная громада пустого и темного дома над крыльцом выделялась на фоне мерцающих искусственных облаков. Над полями кукурузы плыли отблески рефракторов, а ветер, тоже искусственный, чуть шевелил их, создавая впечатление морских волн. Дом был домом, пока его заполняли люди, которых Купер любил, добрые воспоминания, все те мелочи, без которых нельзя себе представить саму жизнь, дробную и прихотливую мозаику из событий и красок. Теперь жизнь, какой Купер ее знал и помнил, покинула это место, оставаясь только в памяти. Говорили, что дом там, где сердце, а сердце его было не здесь. Стоял и смотрел на то место, где, конечно, не было никакого пикапа, как не было и могил Эрин, Дональда, маленького Джесси. Это то, что никто и никогда бы не смог перенести на космическую станцию, да и не стал бы. Черта с два. Не его место. Не его дом. Задрав голову, постоял так, вглядываясь в «небо» и круг рефракторов, выведенных к далекому отсюда Солнцу. Может быть, Мёрфи сумеет примирить его с новой реальностью? Она со дня на день должна была прибыть сюда, на станцию ее имени, чтобы повидаться с воскресшим из мертвых отцом. Комната Мёрфи, обращенная окнами в бесконечные поля. Книжный шкаф во всю стену. Окно было темным, как и почти все окна, и детская была последним местом во всем доме, где Купер бы хотел побывать, и куда так и не решился войти. Там все когда-то началось, с координат, написанных на полу двоичным кодом — дюнами пыли. Там все и закончилось, прощанием без прощания, без прощения, и бог весть, сумеет ли Купер его получить теперь.

***

А день выдался солнечным. Если можно было так сказать — рефракторы работали почти на девяносто процентов мощности, радуя население станции теплом и светом. Дети носились по площадке для игр, которая располагалась поблизости от госпиталя, радостный шум и гам наполняли воздух. Купер ничего этого не видел. Смотрел и не видел. Широко распахнутыми глазами уставился прямо перед собой. Нашел место подальше от радостной толпы взрослых и детей, в глубине небольшого сада-оранжереи. Мёрфи, его последняя нить, связывавшая с прошлым, уходила — вот так, едва попрощавшись, едва простив. Контраст с тишиной и покоем больничных палат и коридоров был настолько разительным, что Купер, выйдя на воздух после прощания с дочерью, оказался почти оглушен им. Настолько яркая какофония звуков, вплоть до отдаленного гула двигателей самой станции, которого обыватель в норме вообще не должен был замечать. В коридорах, пока Купер искал выход, заблудившись в их пересечениях, соблюдали торжественную тишину. Отводили взгляд. Теперь, когда его Мёрфи не было, когда единственная нить в прошлое оказалась оборвана, Куперу стало окончательно ясно, что места для него здесь не оказалось. Не его. Для него прошло несколько лет, для Мёрф — вся жизнь. В ожесточении, в ожидании, в горечи утраты. Как можно было, несмотря на все это, сохранить в сердце надежду?.. Но сохранила. Дождалась. Он видел, что простила. И снова отпускала. Его Мёрфи всегда была сообразительной девочкой. «Иди.» «Куда?» «К Брэнд.» Слова ударили волной, как тогда, на планете Миллер. Зашатало, пол ушел из-под ног. Если бы не сидел на низком стуле у самой кровати — может, и не устоял бы. Мёрфи все понимала. Откинувшись на спинку неширокой скамьи, Купер смотрел на чуть шевелившиеся в потоке искусственного ветерка кроны деревьев. Его Мёрфи знала его даже лучше него самого. Как Дональд знал, что не удержит, так и она знала. Знала, что не станет ее отец жить вечным экспонатом в собственном доме-музее, что не купится на мишуру регалий и благ хэппи-энда. Что снова уйдет туда, куда зовет сердце. К Брэнд. Осознание пришло до ужасающего просто, до болезненного мгновенно. Мир остановился. Замер — от удара до удара сердца. И запустился заново, с нуля. Вдохнуть было больно. Она нужна ему, как никогда. Не эпитафией на надгробном камне, воздвигнутом благодарными потомками, не светлым воспоминанием. Она нужна ему во плоти — желательно, живой и здоровой. Упрямой, сентиментальной, язвительной, неблагодарной, нежной, отстраненной. Любой. Черт, вот это он встрял. Почему же сам раньше не догадался?..

***

К тому времени, как прах Мёрфи оказался развеян в открытом космосе, с небольшого рейнджера в направлении едва видимой отсюда мерцающей точки — Земли, Купер успел немного прийти в себя. Потеря Мёрфи, а потом знакомство с теперь уже большим семейством, включая детей и внуков Тома, также прибывших к прощанию с тетушкой, привели его к окончательно сформировавшейся мысли о том, что здесь он не останется. Быстро утомляясь даже в присутствии ближайших родственников, Купер стремился по возможности избегать чрезмерного участия в семейных мероприятиях. Он и на них чувствовал себя то ли экспонатом, то ли занятной научной разработкой. Если отвертеться не удавалось, проводил времени не более, чем было нужно или прилично случаю, а затем беззастенчиво сбегал. Прислушивался к себе в тишине одиноких вечеров в компании молчаливого робота — Купер начинал сомневаться, что и тактичность себе ТАРС не подкрутил, — искал ответы на извечные вопросы, и те, которые он находил, ему не нравились. «Меня тянет через всю вселенную к человеку, которого я не видела десять лет, который, я знаю, вероятно, мертв.» Да, Брэнд. Нынешний Купер безоговорочно согласился с ней, тогдашней. Вот так, через всю Вселенную. К черту на рога. Купер ее теперь вполне понимал. Посочувствовал бы даже, если бы это не его сейчас так исступленно тянуло к ней. Вот эта пустота или не-пустота, ноющая и поющая, требующая, зовущая и желающая. Да, теперь понимал. Какое изощренное наказание. «Любовь — единственное доступное нам чувство, способное преодолеть время и пространство.» Спасибо, Брэнд, вновь мысленно поблагодарил ее Купер. Им бы всем сказать тебе спасибо. Он обвел усталым взглядом засыпающие кварталы, простирающиеся до самого «верха», огоньки в окнах тускнели и гасли, стихали голоса и шум по соседству. А ведь экипаж «Эндьюренс», как ни крути, оказался отличной командой… Ромилли вывел формулы, Купер и ТАРС собрали и передали данные, а Брэнд указала, как именно их передавать. Белое имя на красном граните. Ледяные облака планеты Манна. Одинокий модуль, больше похожий на древний могильник — вмерзший в скалу, превратившийся сам в деталь пейзажа. Торжественное погребение со всеми достижениями усопшего. Одиночество, ужасающее и убивающее все человеческое. Выжигающее изнутри. Как аммиак в легких. Кто гарантирует, что планета Эдмундса и в самом деле пригодна для освоения? Что сигнал — подлинный? Что не случился никакой сбой в системах?.. Амелия Брэнд может быть мертва. Может быть одинока и сломлена. Она может быть счастлива с Вольфом Эдмундсом. Но это не имело значения. Ничто не имело, впрочем. Чувство в груди, пульсирующее в каждом ударе сердца, в каждом нерве. Еще новое, только обжигающее осознанием. Немного — стыдом, горячо, до мурашек, словно впервые в жизни. И совсем чуть-чуть — сожалением. Что не понял раньше, быть может. Там, где была пустота. «Может, нам стоит ей довериться, даже если мы не понимаем её сути.» Да, Купер как раз этим и собирался заняться.

***

К тому времени, как большая часть семейства вернулась на свои станции, а кое-кто, в том числе и Гетти — по причине преклонного возраста, — решили остаться здесь, на руках у Купера было три отказа, два устных и один письменный. Отвыкший от крючкотворства и бюрократии, Купер должен был снова усвоить, что такое «целесообразность». Мужчины и женщины в кабинетах Исследовательского центра НАСА улыбались ему, жали руку, смотрели с любопытством и сочувствием, совсем как доктора в госпитале — на препарат на приборном стекле, впрочем, довольно занятный. Он должен был понять, что теперь, когда они готовились к большому переходу через кротовую нору, не было никакого смысла снаряжать какие-либо экспедиции. Высокие и не очень кабинеты были полностью удовлетворены положительным сигналом из двоичного кода о пригодности планеты Эдмундса к заселению — к чему расходовать ресурсы, аппараты, персонал?.. В качестве возражения на последнее Купер говорил, что расходовать никого не придется, что он добровольно соглашается на эту миссию. Но население кабинетов начинало улыбаться еще шире, жать руки крепче, говорило, что они ни за что не отпустят его — с миссией или без оной. Что он теперь — достояние всего человечества, что он может просить себе всё, что угодно… Оказалось, что не всё. Что целесообразности должны подчиниться все, даже достояния. Даже человечества. По ночам Купер мерил шагами кухню и гостиную, где на широкой софе обустроил себе спальное место. Он не очень-то желал подниматься наверх лишний раз, туда, где были комнаты детей. У него было всё. Кроме единственной женщины, которая была ему нужна, как воздух. Кроме шанса помочь. Кроме возможности сказать ей, что их миссия выполнена. Не в последнюю очередь — благодаря ей. На первой аудиенции Купер, еще окрыленный надеждами, выложил все как есть, о заслугах Брэнд, о том, как мучительно одиночество, о том, что готов лично вести туда спасательную миссию… На что получил сожалеюще-понимающий взгляд и эту «целесообразность». Понял, впоследствии был формальнее, суше и конкретнее. Получил не только «целесообразность», но и довольно хреново завуалированное предложение найти себе даму по сердцу из населения станции Купер или еще какой соседней. Мало шансов, говорили ему, что доктор Брэнд вообще жива. До планеты мог добраться лишь робот, сопровождавший ее — но это можно было выяснить лишь на месте. Не-це-ле-соо-браз-но. Купер прикидывал, будет ли считаться, что он, достояние человечества, облагодетельствовал этого лысоватого крепыша, двинув ему в челюсть как следует. Вбив обратно в глотку это омерзительное слово. И вот это фальшиво-доверительное «Ну вы же понимаете, мистер Купер…» Купер понимал. Молчал, понимая. А ТАРС понимал вообще без слов. Робот просто невзначай взломал довольно плохо защищенную систему безопасности ближайшего летного участка и в частности базы с «рейнджерами». Купер, конечно, пожурил робота за несанкционированное вмешательство. И кое-что в системе подправил. На всякий случай. Следующим же утром Купер решил, что довольно с него праздно сидеть без дела. Он немного огорошил Дэвида, сообщив, что определился с тем, чем может быть полезен человечеству. Изъявил желание немедленно заняться изучением культивирования сельскохозяйственных растений в условиях космических станций, загрузив в хранилища ТАРСа почти всю электронную библиотеку. Самые последние достижения науки и техники. Никому и в голову не пришло отслеживать, какие именно мануалы попадали в руки достояния человечества. Высокие кабинеты были довольны — наконец-то отец Мёрфи Купер освоился. Принял правила игры. И эту… целесообразность. Дэвид, за последние пару недель ставший довольно частым гостем на ферме Купера и даже несколько удивленный таким поворотом событий, был несказанно рад помочь объекту своих исследований устроиться в этой жизни. По сентиментальной просьбе Купера раздобыл ему доступ к ангару с «рейнджерами», где им даже провели небольшую экскурсию, польщенные таким вниманием. Купер принимал соболезнования в связи недавней потерей Мёрфи. Поделился несколькими историями о юности в бытность пилотом и в очередной раз рассказал о гравитационном маневре у Гаргантюа в ходе последней миссии. Аудитория собралась очень увлеченная и внимательная, поэтому исчезновение ТАРСа прошло практически незамеченным. Напоследок Купер весьма недвусмысленно восхищался новой летной формой, облегченной версией древнего скафандра, с большим знанием дела и ровно нужной экспрессией, так что отряд не нашел ничего лучше, чем подарить почетному гостю экземпляр — в качестве сувенира. Расчувствовавшись, Купер начал было отказываться, но чем больше он отнекивался, тем сильнее настаивали любезные хозяева. А Дэвид помог сувенир донести до дома, тоже немало впечатленный. Что ж, парню, если он надумает продолжать исследования его, Купера, биографии, совсем скоро придется вписывать туда новые страницы…

***

Теперь, когда сложились кусочки головоломки, он уже не понимал, как мог быть так слеп и глух к себе самому. Отказывался поверить? Сила, которая имеет значение. Пустота в груди. «Мы все еще не преодолели это. Мы все еще не можем пожертвовать собой ради блага абстрактного человечества. Но ради тех, кого знаем и любим…» Да. Ради тех, кого любим. «...единственное доступное нам чувство, способное преодолеть время и пространство.» Какие еще нужны были подтверждения? Одно касание, несколько секунд, едва ли — кончиками пальцев. Одно движение, меняющее мир навсегда. Сила, сводящая светила с орбит. Было ли это уже любовью, о которой говорила Брэнд?.. Купер не знал. Возможно, когда он доберется до нее, они определятся с этим на месте.

***

В ангаре над установленными на стартовые площадки рейнджерами гасли потолочные огни — сотрудники вечерней смены расходились по домам. Техники и последние засидевшиеся клерки удалялись, растворяясь в синеющей ночи. Освещение здесь было гораздо более контрастным, чем естественное, зато и тени были гуще. К счастью некоторых. Как только шевельнулась одна из дверей, открытая изнутри, поползла в паз под настилом пола, Купер, отделившись от стены, выскользнул из своего укрытия, с которым идеально сливалась темная форма, вошел внутрь. Опасаясь собственных гулких шагов, поблагодарил ТАРСа, возникшего прямо перед ним, выразительным кивком. Оказалось, робот уже запустил систему одиночного старта. «Рейнджер», полностью подготовленный к далёкому путешествию, ждал на одной из дальних площадок. За раскрывающимися створками внешнего шлюза медленно, соответственно траектории вращения исполинской станции, плыли по кругу звезды. Скоро буду, пообещал им Купер, запуская бортовые системы. Скоро буду.