погаси меня.

Бёдра мелко подрагивали от напряжения. Энджи смотрел куда угодно, только не на него; его раскрасневшееся лицо было умилительно. Прикрыв веки — спрятав от мира свои до невозможности яркие глаза — он загнанно выдохнул и разом, сглатывая звуки, опустился до упора. (Грязный, завистливый Энджи). Его ладони почти напуганно стиснулись на чужих коленях. Он всегда так реагировал, сколько ни трахай; сжимался, замыкался, смотрел подавленно, словно не соглашался до этого самостоятельно, в трезвом уме. Это бы вызывало злость — кого ты обманываешь, мальчик? — не будь так приятно. Приятно, что ужас его не становился меньше. Энджи просто лучше его прятал. — Молодец, — выдыхает удовлетворённо, чувствуя, как влажнотесно сжат член. Трахать Энджи было по-особенному хорошо — дело в повышенной температуре или в том, насколько сладким было его поражение? Как униженно горело его лицо, опущенное на уровень ширинки: и в первый, и в третий, и в пятый раз... (В первый раз ему было девятнадцать. Хороший возраст: для первой любви, первого разочарования и первой нужды). Горело ярко, в тон волосам. Юный, летний Энджи, с этими своими небесными глазами и жарким огнём на кончиках пальцев. Амбициозный, жадный, отчаянный. Уязвимый. (Гнулся в руках, как пластик). Вот и сейчас он выгибал спину, неподатливо податливый: напряжённые под кожей мышцы, но беспрекословное подчинение. Укрощённый хищник. Пламя, раступавшееся под рукой. Мальчик, — молодой мужчина, — раздавленный величиной собственных амбиций. «Стать номером один», да? — Быстрее, — ровным баритоном на ухо. Рука — огромная рука — впилась в мясо ягодицы: предупреждение и поощрение. — Какой же из тебя номер один, если даже на члене поскакать не можешь? Капелька пота стекает с шеи по грудь, с груди во впадину пупка. Энджи — это казалось невозможным — краснеет сильнее, стыдливее, румянец дико сползает на шею. Огоньки вспыхивают и гаснут. Его дрожащие руки сжимаются на коленях, а мышцы бёдер напрягаются: Зен не отрывает взгляда от того, как содрогается по-мягкому рельефный живот. Жаль, что Энджи такой большой, но приятно вспоминать, с какой внутренней растерянностью он поднимал глаза в их первые встречи. Сжимал губы и оглядывался, словно не мог поверить. (Не ёрзай, мальчик. В мире много людей сильней и внушительней тебя. Как Всемогущий, например. Ты ведь за этим пришёл?). Энджи имел привычку буквально гореть, когда нервничал. Пламя лизало его плечи и челюсть, говоря громче любого звука, который он мог издать. Он никогда не плакал, не стонал, не просил остановиться — лишь Адский огонь вспыхивал, стоило войти глубже, трахнуть сильнее, высказаться унизительнее. Зену нравилось видеть беспорядок, который он в нём навёл словами и членом, но и игнорировать неподчинение он не мог: шлёпал и давил, пока пламя не гасло окончательно. Пока Энджи не сдавался, сломанный и униженный. Нет, неправильно. Он не ломался — Энджи не плакал. Это в нём и было лучше всего: он не ломался, сколько ни трахай, сколько ни унижай, туши окурки о молодое белокожее тело и прогибай в любой позе. Энджи приходил, когда ему было что-то нужно, и уходил, когда получал. И возвращался. И вновь, и ещё раз, и ещё... — Вот так, — гортанно выдыхает Зен. Откидывается на изголовье, наблюдая из-под ресниц, как член появляется и исчезает в молодом сильном теле. Единственный раз, когда Энджи был близок к слезам, это когда принимал впервые: девственное тело беспомощно растягивалось вокруг члена, стенки раздвигались, готовясь принять, но внутренне он не был готов; огонь вспыхивал и гас в волосах, а в глазах — на краткую долю секунды — заблестело что-то. Потом он моргнул, и наваждение прошло. Зен стал жадным: ему нравилось вызывать у людей слёзы, нравилось, когда они задыхались ими и икали, пытаясь что-то сказать. Ему подумалось, что Энджи был бы идеален, если бы заплакал: спрятал трогательно лицо и затрясся в искреннем ужасе, и наверняка бы он покраснел, сжимал член в такт сотрясениям и всхлипам, и Зен бы кончил в тот же момент, как увидел это... Но Энджи часто дышал, стискивал напуганно его плечи и просил-просил-просил торопливым стыдливым шёпотом. «Помоги мне разобраться с репортёрами». «Помоги мне основать агентство». «Помоги мне... ». (Помощь, помощь — так и скажи, что согласен на всё, лишь бы выбиться в люди, лишь бы возвыситься над обществом. Прогнуться в спине, дать себя раздеть, подставить киску; осталось ли в тебе хоть какое-то достоинство, Энджи, или всё затмила твоя милая жажда признания?). Он стал опытнее со временем. В первый раз — Зен помнит — его движения были неуклюжи, а дырка стискивала член так крепко, что двигаться было попросту невозможно. Он вздрагивал, сталкиваясь с его интенсивным взглядом, и старался, старался опускаться и подниматься плавно, но попросту не получалось: слишком напряжён и напуган тем, что видел и ощущал в себе. Внешне Зен разочарованно сжимал его челюсть и говорил, как он недоволен, тогда как внутренне пел от восторга: он обожал деревянную неопытность чужих движений и ужас, сковавший каждую мышцу, силу, с которой член удерживался внутри… Зен не был огорчён тем, что Энджи так и не смог сделать всё сам, что прорываться дальше пришлось самому, вжимая красивое напряжённое лицо в простыни; Зен вбивался внутрь, подавляя сопротивление силой, и чувствовал от этого удовлетворение, не сравнимое ни с чем: в жаре чужого тела он забыл и о своих планах, и о борьбе, и о мечте. Лишь он, зудящий от нужды член и мокрая девственная киска горделивого мальчика, для которого он стал самым большим унижением в жизни. Жадно он зафиксировал то, что — стоило дрожащего Энджи перевернуть — на простынях бледнели пятна влаги. Это были слёзы? Он заплакал? Он плакал, принимая член, а Зен этого не увидел? Горячее разочарование прокатилось по пищеводу. (Смотри мне в лицо. Не отворачивайся больше ни-ког-да). Энджи хотелось уничтожить. Хотелось, чтобы он задыхался, унижался, хотелось широко раздвигать ноги и смотреть, с каждой жадностью его хорошенькая розовая дырка принимает член, заполнять его собой до краёв и больше, больше, больше, пока он не превратится в тупую куклу для траха без единой мысли в красивой голове. Пока пламя его не погаснет, пока Зен не сдует его играючи. Но оно горело. Энджи добивался своего; удовлетворял свои не по возрасту большие амбиции и щеголял хмурым лицом на обложках журналов... Но не останавливался. Хотел больше, больше и больше — всё, что Зен мог ему дать. Словно капризный ребёнок, словно недолюбленный мамой маленький эгоист. — Хороший мальчик, — Зен улыбается, обнимая его талию, прижимаясь лбом ко лбу. Энджи теряет ритм, член входит глубоко, влажно шлёпают бёдра; он распахивает глаза, сталкиваясь с Зеном, смотря широко, влажно и со спрятанной на дне наивностью. Они на одном уровне, несмотря на то, что сидит Энджи у Зена на коленях — красный и небесно-голубой, снисходительное покровительство и голодная мольба. Зен тычется носом ему в щёку в подобии ласки, шепчет искусительно. — Папа даст тебе всё, что ты просишь. Скажи мне, что тебе нужно. Лучшее в Энджи то, что он принимает всё, что ему дают. Он не разделяет подарки на плохие и хорошие, не брезгует никакими методами; если судьба дарит ему возможность, он ей пользуется, не задумываясь, правильно ли это. Он горделив, но если протянуть руку — схватится за неё, не раздумывая. (Не то, что Йоичи. Тупой неблагодарный кусок дерьма). — Что нужно моей детке? — Зен кусаче целует его губы, хватая за челюсть, чтобы не уворачивался. Ему нравится, нравится баловать, завоёвывать доверие... А затем спускать с небес на землю, видеть, как надежда потухает в юных искрящихся глазах. Не одна жизнь была поломана его руками, не одно сердце кровоточило больно-больно, пока не испустило дух. Энджи? Кто знает, как это переживёт Энджи. — Я хочу... Я... — он запинается, задыхается от мелких быстрых толчков, огонь — настоящий огонь — вспыхивает на щеках. Всегда так стыдливо просит, что грех не удовлетворить каждую из его просьб. — Я хочу быть сильнее Всемогущего. Я хочу быть н-номером один. («Я хочу, чтобы ты меня отпустил» когда-то ответил ему Йоичи). Энджи совсем не похож на Йоичи. Как минимум, внешне. Йоичи был мелким, тощим мальчишкой с болезным взглядом, а Энджи — большой, здоровый, по-яркому красивый своими огненными волосами и небесными глазами. Во времена его молодости — два века назад — такие снимались в блокбастерах и вели распутную жизнь на закате Голливуда. Сегодня они продаются злодеям и молят, раздвигая ноги, о номере один. — Что нужно сказать? — Зен кусает его за кончик римского носа, водит круги по влажной широкой спине, медленно скользит ниже, в расщелину между нежных ягодиц. Его крупный палец давит на дырку, растянутую до пределов вокруг члена — Энджи от такого сводит бёдра и и выгибает спину, пытаясь избежать прикосновения. Зен лишь давит сильнее, беспощаднее, и фаланга с трудом — сквозь боль — погружается внутрь. Энджи молчит. Если откроет рот, то закричит, поэтому он молчит: опускает голову и часто-часто дышит, содрогаясь. Он был идеальным сахарным малышом, принимающим все подарки и не надоедающим своим непритворным стыдом. Энджи был молод и считал себя умным, поэтому гнуть его было легче: он открывал широко рот, опускался на колени, вставал в коленно-локтевую, демонстрировал себя везде, как хорошая шлюшка, стоило только потрясти наградой. «Ты теперь номер два, детка. Что нужно сказать?». — Пожалуйста... папа, — почти неслышно шепчет он, пока палец проникает всё глубже. Зен молчит, и он продолжает громче, надрывнее, отчаяннее: — Пожалуйста, папа, сделай меня номером один. — Ещё раз. — Я сделаю всё, папа. — Ещё. — Прошу, папа. — И ещё. — Папа, папа, пожалуйста, папа... («Пожалуйста, брат»). Зен опрокидывает его на спину и вколачивается внутрь, в жадный влажный жар, накрывает всем своим большим телом. Ему хорошо, ему так хорошо покрывать Энджи собой, прятать сокровище от мира, трахать его подолгу, сильно и болезненно, пока дырка не распухнет и не заболит. Целовать в горящее лицо, ловить губами язычки пламени, вспыхивающие то тут, то там. — Папа всё для тебя сделает, — бормочет, словно одержимый, словно животное в гоне, словно больной одержимый фрик, которым он является. — Убить Всемогущего? С радостью, детка, я распотрошу его, я преподнесу его голову тебе на блюде, моя детка, ты заслуживаешь всего, я дам тебе всё, я... Укусить бы, пометить собой, показать всем, что единственное, в чём Старатель старался — это в постели, скача на нём, заглатывая его член, зовя папой и умоляя о подарках. Зен целует его подбородок и поднимается, нависает, вороша свои короткие белые волосы, смотрит с жадной любовью. Переводит взгляд вниз: его член наполовину внутри, влажный и покрытый смазкой, пухлая киска распухшая и розовая, словно сам Энджи. В первый раз Энджи плакал... Как заставить его плакать снова? Сколько членов в него засунуть? Как долго его трахать? Сколько сигарет об него тушить? Если бы он заплакал, Зен бы подарил ему намного больше, чем голову несчастного беспричудного ребёнка. Японию. Нет, Азию, нет, целый мир. Но Энджи не плачет. Смотрит и шепчет тихо: — Папа. Зен кончает внутрь.