Дружеская помощь

      Сегодняшний день с самого утра дал понять Кате – жди беды. Она споткнулась об провод утюга, который упал и прожёг небольшой участок ковра, кофемашина, у которой отлетел шланг подачи воды, отсутствующая горячая вода в кране добила и без того упавшее на дно настроение.              На удивление, на работе всё было сносно. Буквально. Жданов не задавал кучу ненужных вопросов и не вёл совершенно глупых разговоров, Тропинкина не плевалась ядом в их с Викой спины, Милко не провожал её брезгливым взглядом – и Катя уверена, что это только из-за Клочковой.              Что ж, всё шло относительно хорошо, что Катя решила подумать – допустить мысль – что череда утренних неудач – это сегодняшний лимит.              Ан нет.              Под конец рабочего дня, когда Павел резко появился на пороге компании, всё погрузилось в первобытный хаос. Всё настолько поплыло в какофонии звуков, просьб, требований и торга, смешанного со всеми остальными ступенями, что Пушкарёва, бегая от кабинета к кабинету, от человека к человеку, на очередном повороте с неплохого такого разбега врезается в человека, который едва успевает слегка уклониться, но – это же Пушкарёва – успевает схватить его за рубашку серого цвета. Сопротивление одного тела и гравитация другого, которая тянет её вниз. Всё происходит так быстро: его руки на её теле, странный звук и почти мягкое приземление.              Катя даже не смогла бы сказать, в какой момент она закрыла глаза и что это была за эквилибристика.              — Восьмой раз за эту неделю, Катенька. Я уже говорил, что всё это мне надоело? Но стоит отдать вам должное: в этот раз вы превзошли все предыдущие.              Катя, старавшаяся сжаться до атомов, расслабляет плечи, медленно открывает глаза и охает от удивления.              На её лице ужас, смешанный с удивлением.              Катя смотрит на руки, которые держат полы распахнутой рубашки, обнажая грудь мужчины.              Она поднимает взгляд на него.              Он непонимающе выгибает бровь.              Секунды ощущаются вечностью.              Катя сглатывает вязкую слюну и чувствует совсем не то, что должна.              А затем, опустив взгляд обратно, она замечает.              Замечает.              О, нет.              Нетнетнетнетнетнетнет              НЕТ.              Этого не может быть. Этого просто не должно быть.                     ***              Катя никогда не была раскрепощённой, но рано или поздно это должно было случиться. По крайней мере, её в этом настойчиво убеждали.              Раскрепощение.              Один единственный раз за всю её жизнь она пошла в чёртов закрытый клуб с предоставлением особых услуг и всё это по просьбе Виктории-чёрт-бы-её-побрал-Клочковой.              — Детка, это был твой лучший вечер, — самодовольно парирует Вика, на жалобу Кати о том, что она чувствует себя разбитым корытом из-за пошедшего по одному месту режима сна. Как будто он у неё был.              — Не то чтобы стрип-клуб был лучшим, что случалось со мной, — слегка надув губы, парирует Пушкарёва.              — Ну да, твой вонючий Денис был лучшим, а? И это не обычный стрипушник, господи.              Катя театрально закатывает глаза.              — Да сколько можно вспоминать этого мудака?              Ругательствам она тоже научилась у Вики. Правда, некоторые вещи она начала произносить исключительно из-за начала общения с ней. Она, вообще, очень многому научилась у неё. Вика – её эдакий проводник в мир неизведанного, закрытого железной стеной в виде Катиных родителей.              — А не хрен было не слушать свою подругу, которая вкладывала тебе в твои прекрасные ушки истину, что он козлина? Я всячески, повторяю, всячески пыталась снять ту лапшу, которая свисала у тебя уже до колен. Но, поистине, Пушкарёва, влюблённые девушки слепы до невозможности.              Катя кривится.              — Себя вспомни, когда за Малиновским бегала.              Теперь очередь кривиться Вики.              — Это было тактически важное задание, между прочим, но да, ты права – спорить не буду.              — И Андрей оказался чист, — едва ли Катя верит в это.              — То, что мы не поймали его за руку. То, что мы не видели лично – не означает, что он не изменяет.              — Но и регулярное подпитывание Кириных сомнений – ей лучше не делает.              — Как будто мы с ней об этом не говорили, Кать. Ты прекрасно её слышала в прошлый раз. Её слепая влюблённость похуже твоей, — Пушкарёвой интересно, когда это она мерилом стала. — Тебя хоть шандарахнуло обухом по голове, и ты такая: понял-принял, а с этой – клиника.              — Иди к чёрту, — говорит Катя, идеально копируя интонацию Киры, которую они всегда слышат, пытаясь донести до неё что-то, что расходится с её мнением.              Клочкова удовлетворённо смеётся, закидывая ногу на ногу.              — Кстати, тот рыжий парнишка запал тебе в душу?              — Что? — Катя давится соком.              — Ты с него взгляда не сводила. Не то чтобы мне нравились такие жилистые худые и, слава богу, что у нас разный вкус, но всё же, подруга, что так завлекло?              Невольно Катя вспоминает движение его тела, изгибы, мышцы, его руки. Пушкарёва никогда раньше не видела, как мужчина танцует стриптиз, никогда не гуглила, да и ей казалось, что это, в основном, обычно делают девушки.              И Кате становится неуютно от этой мысли, которая сквозит чем-то… горьким и неприятным.              Образ загадочного мужчины, который приковал в тот вечер всё Катино внимание к себе, прочно въелся в подкорку мозга и стоит ей закрыть глаза, под веками его тело.              Она чувствует небольшой прилив жара внизу живота. Это правда было возбуждающим.              — Алло, Земля вызывает Пушкарёву! — Клочкова мотает рукой перед её лицом.              — Абонент вне зоны доступа, — недовольно фыркает Катя.              — Это я и вчера заметила. Любого бы смутил твой голодный взгляд, дорогая, тебе бы найти своего трахаря.              — Трахаря?              — Как будто звучит лучше, чем ебырь, не находишь?              — То есть любимого мне искать не нужно?              — Явно не в том месте.              Катя не спрашивает «почему?». Это затянется на долгую лекцию.              — Удивительно, что там не было Милко.              — У него гиперфикс на Жданова, пока он не пройдёт, ноги его там не будет.              — О, боже. Мне жаль его, — и её голос пропитан сочувствием.              — Кого? Жданова?              — Да нет, Милко.              Клочкова прыскает от смеха, заливаясь гоготом на всё кафе.              — Кстати, о том рыжике. У него есть закрытый канал, где он публикует интересные фоточки, даже слышала, что проводит пикантные трансляции.              Катя сглатывает.              — Распространение порногр…              — Так, стоп, — прерывает Вика. — Это не совсем это. Его фото горячие, но не обнажёнка, не просто пошляцкая фотка, по типу тех, что в тиндере, где они выставляют свои волосатые телеса. И, бога ради, ничего не имею против, но то, как, почему и зачем они выставляют именно такие фото – вызывает рвотный рефлекс. И да, у меня бывший муж был с кавказскими корнями, так что я могу это говорить.              — И зачем ты мне рассказываешь об этом?              — Затем, подруга, что это хоть как-то разнообразит твою серую рутину. Фоточки для фантазии неплохо, да, но вот визуальный ряд со звуковым сопровождением, м? Он никого не ебёт на камеру, Христа ради, Кать, — уверяет подруга, — просто… ммм… сексуально дрочит? Возбуждающе себя ведёт?              — И?              — И я говорю тебе, радость моя, покупай доступ и наслаждайся. Но есть минус.              — Какой?              — Он не говорит о себе. Совершенно. Никакой информации, которая могла бы хотя бы как-то указать на его личность. Но, надо признать, голос у него приятный. Но ты можешь пойти в клуб и попробовать с ним. Кто знает, может он поможет тебе, — Вика меняет тон голоса, это очень деликатная тема для Кати, — не испытывать дискомфорта с мужчиной.              — Господи, ты продолжаешь развращать мою невинную душу, — Катя не отвечает на последнее предложение. Вика и Кира знают, что с ней случилось после отношений с Денисом.              — О, да, я уже достаточно выслушала от твоего отца, когда мы учились в универе, — Клочкова подхватывает изменение темы. Для неё радость уже то, что Катя хоть немного, но начала думать о том, чтобы что-то начать менять. — Для меня двери твоего отчего дома закрыты.              — Ну, с тех пор как я уволилась с той работы, на которую меня притащил отец в прошлый раз, чтобы свести с каким-то… В… Во… Васей(?), для меня эти двери тоже закрыты, — Катя небрежно пожимает плечами, словно говорит о совсем незначимом событии, том, с которым она смирилась и приняла.              — Тебе давно надо было съехать.              — Ты прекрасно помнишь, что отец поднимал свои связи и мешал даже попытке снять квартиру.              — И для этого тебе нужно было рассориться с ним в пух и прах, понимаю.              — Ну, мама мне изредка пишет, — невесело отвечает Катя. — Что-то типа скупого дежурного сообщения для проверки: жива я там или сдохла под каким-то мостом.              Катя тогда совершенно не ожидала, что мама безоговорочно встанет на сторону отца. Это граничило по боли с тем, когда Денис её бросил.              — А, ну да, я и забыла, как он говорил, что я тебя с собой на трассу уведу.              Смешок вырывается у девушки. Эта шарманка играла в доме постоянно, перманентно, все двадцать четыре на семь с того самого момента, как Катя познакомилась с Викой, и родители решили проверить, какой она человек. О нюансах проверки Пушкарёва не знает.              — С учётом, что ты уже была в браке.              — Он никогда мозгами и логикой не отличался.              Катя не отвечает. Её отношения с отцом не то, о чём ей хочется думать. В какой-то мере в душе уже полностью сформировано отношение к ним – родителям, которые выкинули и вычеркнули её из своей жизни так, словно её никогда не было. Пушкарёва долго, очень долго терпела все манипуляции разной степени влияния, но всему неустанно приходит конец и Катиному терпению тоже.              Катя вяло размешивает уже растворившийся сахар в кофе.              — Кстати, Коля возвращается из Литвы.              — Боже, — Вика давится салатом и половинкой помидора черри, которые успела закинуть себе в рот.              — И он уже жужжит мне в уши о том, что он жаждет заключить тебя в свои объятия, — Катя показывает, как обнимает себя.              — Боже. Скажи, что меня сбил грузовик.              — Может, что ты готовишься к свадьбе?              — Чтобы этот недоделанный фраер заебал тебя вопросами о дате, потом меня и такой, как Гендальф: я против этого брака(!)?              Катя смеётся, представляя себе эту сцену.              — Он может, да.              — Спаси меня, — жалостливо тянет Вика.              — Как? Женившись на тебе за неимением претендентов?              — Это было бы лучше, чем он, — недовольно стонет Вика, расползаясь по стулу.              — Какой сомнительный комплимент.              — У меня нет никаких претендентов.              Катя стучит пальцами по столику.              — Могу предложить вариант. Напомни, какой у тебя типаж?              — Накаченный, милый, заботливый, внимательный, возможно нефор, но не обязательно, милый… как медведь в общем. Я не знаю, это всё интуитивно.              — Как насчёт два в одном?              — Ты заешь кого-то столь подходящего? Да мне даже вчера не попался такой на глаза!              — Ну, не то чтобы да. Просто есть возможность спасти кое-кого и отомстить Тропинкиной, которая отбила у тебя Рому, пусть и не только она в этом виновата, но и он, что полез на неё, будучи с тобой в отношениях…              Вика моментально включается в разговор, забывая о своём разбитом новостью состоянии.              — И кто на примете? Я на этот малиновый фломастер больше не посмотрю.              — Малин… мал… — Катя заливается смехом. Настолько сильно, что небольшой круглый столик трясётся вместе с ней, ещё немного и нетронутый кофе расплещется по столу.              — Блядь, да харош ржать!              Катя смеётся так сильно, что у неё из глаз текут слёзы. Эта чертовка как что-нибудь скажет, что хоть стой, хоть падай.              Проходит добрая пара минут, прежде чем Катя переводит многозначительный взгляд на улицу, улыбаясь уголком губ, в сторону парковки. Клочкова следит за ним.              — Серьёзно? Федя?              — У него такие крепкие мышцы, — бьёт прицельно Катя.              — Ты-то откуда знаешь? Слушай, у меня пунктик насчёт чьих-то мужчин, ты же знаешь.              Катя смотрит на неё и её лицевые субтитры орут «мы какое-то время назад обсуждали мой вкус на жилистый худых парней, доброе утро».              — Помнишь, как я как-то врезалась в Воропаева, снеся его с ног? — Вика кивает. — Так вот, он пошёл дальше, забрав у меня какие-то бумаги, я уже даже не помню, что это было, а потом оказалось, что у меня вывих лодыжки, ну, Федя меня тогда на руках отнёс до байка, чтобы отвезти в травмпункт.              — На байке?.. — возмущённо-неверяще переспрашивает Клочкова.              — Это было лучше, чем пешком. И вообще, его руки такие крепкие.              — Так, хватит.              — А ещё он умеет очаровательно улыбаться, с ямочками.              — Пушкарёва блядь.              — А ещё он играет на гитаре.              — Что?              — Да так, в сторис видела.              — Как его найти?              — Как называется канал?                     ***              Катя никогда в жизни не думала, что будет делать что-то подобное. Нет, рассматривать полуобнажённых или полностью обнажённых мужчин – не ново для неё, в конце-то концов она половозрелая девушка. Она может спокойно сказать слова: секс, член, мастурбация, кончить, оргазм и прочее, хотя раньше, до начала Клочковской акции «раскрепощение невинной Пушкарёвой», Катя едва ли могла произносить эти слова не смущаясь, не испытывая глубинного удушливого чувства стыда за свои желания, потребности, развратность.              Даже будучи с Денисом… на нём, под ним, перед ним на коленях… она никогда не могла избавиться от парализующего стыда. Она не чувствовала того комфорта и расслабленности, о которых рассказывала Кира или Вика, она никогда не понимала, что значит оргазм именно от секса с мужчиной, потому что с самоудовлетворением, да, было.              Вика как-то сказала: это не в тебе дело, подруга, не смей, блядь, так думать, это он своим огрызком пользоваться не умеет. Поверь, у одного из бывших был, блядь, десять сантиметров, но я кончала. Главное умение им пользоваться. Ну и толщина.              Это не с тобой что-то не так.              Повторяет из раза в раз, как мантру.              Катя пытается вспомнить последний раз с Денисом, который был её последним сексом в принципе. Грубый, он тогда был не в духе; сухой, предварительной ласки обычно было мало, а в этот, считай, не было совсем; бесчувственный – он даже не целовал её. Всё было настолько механическим, что даже сейчас причиняет физическую боль воспоминанием.              Катя мотает головой, рассматривая фотографии загадочного мужчины в маске. Катю и в тот вечер в клубе пленила его татуировка на ключице. Она не знала доподлинно, но предполагала, что бить на костях – неимоверно больно.              Там была змея, обвитая о гладиолус, из пасти которой капали капли крови.              Катя приближала каждую фотографию и рассматривала его тело; в какой-то момент, пытаясь представить себе его голос. До видео она ещё не дошла, а в клубе они сидели довольно далеко от сцены, чтобы Катя могла хоть что-то услышать.              Вышло не очень, она не так много мужских голосов знает, чтобы чётко воспроизводить их в голове.              И ни один из тех, которые постоянно на слуху, не особо подходят. Ни Жданов, ни Федя, ни Малиновский, ни Милко со своим акцентом.              Катя листает, листает, но ничего не делает с собой. Ей страшно и волнительно, всё же это не просто фантазия, это реальный человек.              Это как-то… некультурно, что ли?              А порно никогда её не привлекало. Фигурально: не вставало то, чего нет.              Причём раньше было просто смущение, которое топило с головой, то потом… всё ей казалось таким… наигранно-фальшивым. Возбуждали чувства, игра, которую она могла воплотить в фантазии или прочитать в любовном романчике. По крайней мере, всё это звучало чуть лучше, чем было на самом деле.              Телефон вибрирует в руке, и Катя видит внизу иконку с цифрой «1». Эл (его прозвище буквально одна латинская буква L) прикрепил к посту ссылку на трансляцию.              Катя облизывает резко пересохшие губы. В голове вспоминаются слова Вики.              Она нажимает и её перекидывает на закрытую площадку, на которой можно зарегистрироваться.              Всё занимает не так много времени.              Его маска не полностью закрывает лицо, как и его, и всех гостей в том клубе. Катя вытирает о ткань домашних штанов вспотевшую ладонь, в которой держала телефон. Комната погружена в полумрак и всё, что даёт свет – монитор, и небольшие светильники за его спиной, которые добавляют объём картинке.              Катя сглатывает вязкую слюну.              Может, закрыть? Господи, до чего докатилась?              Эл сидит в костюме, без пиджака, с галстуком.              — Жду всех пятнадцать минут, — о, боже. Катя никогда не думала, что голос может звучать так. Нотки голоса очень отдалённо навевают кого-то, но мысль гаснет, когда она переводит взгляд на чат.              Кто-то уже закидывает донаты, кто-то пишет пошлые просьбы.              «Эл, медленно разденься»              «Дай наконец услышать твои стоны»              «Эл, как ты относишься к БДСМ?»              «Тебе нравится горловой?              «Ты гетеро, би или гей?»              Катя сглатывает вязкую слюну, смотрит на то, как пальцы другой руки подрагивают в нервном напряжении.              Ни на один вопрос нет ответа.              Он наклоняет голову, явно смотря в чат. Сообщений резко становится больше, словно каждый надеется зацепить его внимание, неважно насколько сумасбродным будет комментарий.              Эл стучит пальцами по столу, на губах расцветает улыбка, всё же маска закрывает верхнюю часть лица.              Прилетает донат на пять тысяч с надписью «Блядский боже, ты слишком греховен, даже когда просто сидишь одетый».              По тому, как содрогаются его плечи, можно понять, что он засмеялся, совсем негромко.              Следующий донат на три с половиной «Завидую тем, кто знаете тебя. Чёрт возьми, они же не знаю, что рядом с ними сидит чистое воплощение секса».              Как и было сказано, после пятнадцати минут Эл начинает.              А Пушкарёва заканчивается, когда понимает, что он будет делать.              Он медленно расстёгивает манжеты рубашки, закатывая их и обнажая предплечья; на левой руке свежая татуировка. Едва ли можно разобрать что там, но чат взрывается просьбами потом показать ближе.              Катя думает, что это опасно, мало ли кто может запомнить.              Но мысль покидает мозг, когда Эл, этой самой рукой, медленно распускает галстук – его часы слишком привлекают внимание, такой грубый акцент, но невероятно притягивающий.              … а его вены…              Он поднимается, Катя вздрагивает, трогает бляшку на ремне и медленно, чертовски медленно, расстёгивает, вытаскивая его из шлёвок.              Зачем? Он же не так уж и…              О, блядь.              Эл наклоняется ближе к столу, собирает ремень, прикладывает его к губам, сладко улыбается, выдыхая в микрофон шёпотом:              — Я мог бы связать тебя этим, — Катя чувствует, что теряет себя, — или отшлёпать, — нельзя так делать, — разумеется, если бы моя госпожа пожелала бы этого.              Короткое и многозначительно «ах», вырывается против её воли, ноги хочется свести вместе, чтобы унять поднимающееся возбуждение. Чат сходит с ума, а Эл просто откладывает ремень.              Катя моргает часто, старается не забывать дышать, она едва замечает, что начинает поверхностно дышать.              В голове пусто, словно она никогда в жизни не думала ни о чём. Катя никогда не знала, что её так может возбудить раздевание.              Он расстёгивает пуговицу, ширинку, а затем, словно издеваясь, возвращается к галстуку, распускает до конца, один конец висит, где планка другой, где петли. Катя завороженно наблюдает за тем, как его пальцы вынимают пуговицы из петелек, закончив расстёгивать рубашку, он снимает её.              Эл и правда греховен.              Катин мозг работает в режиме автономности, иначе объяснить резко появившуюся мысль она не может. Она анализирует своё состояние и мысли, желания, которые вспыхивают. С Денисом за их, сколько они там встречались, погода(?), больше(?), едва ли сейчас вспомнит, ей никогда не хотелось ощущать его внутри, не было желания быть… наполненной. Пушкарёва едва может сформулировать желание. Прямо сейчас хотелось бы, не просто извиваться на кровати, ёрзая задницей по простыни, прося ласки у пустоты, а ощущать на себе… руки, губы, слышать этот опасный шёпот. Моральный пунктик о том, что дрочить на человека – некрасиво, стирается из головы напрочь. Она тянется к игрушке, которую, на всякий случай, – разумеется, не думая использовать, – положила рядом. Ей даже смазка не понадобится, что удивительно, ведь естественной никогда не было так много, как сейчас.              Она сглатывает.              Пока Пушкарёва возилась с игрушкой, Эл снял брюки, под которыми не было нижнего белья.              А сейчас Катя смотрит как он обхватывает свой член, сев обратно на стул, чуть отодвинувшись от стола.              Катя облизывает губы; нервы на пределе. Нет, это точно что-то ненормальное, разве такая реакция нормальна?              Её это и удивляет, и пугает одновременно.              Она полностью понимает негодование тех, кому не хватает стонов, хотя она и не знает, как это ощущается и какое влияние оказывает, потому что всё, что делал Денис – кряхтел, а не возбуждал. В то же время понимает, что вряд ли бы она бы выдержала стоны Эла. Это было бы слишком, это было бы не то, что на грани, а за ней.              Эл улыбается, скалится.              Откидывает голову назад, облизывая языком губы слишком развратно. У Кати вспыхивает мысль: его возбуждает то, что за ним наблюдают или это просто часть работы, где он просто… играет?              Но если он играет так, то, что тогда происходит, когда он полностью отдаётся человеку?              Катя ведёт головой.              «Пушкарёва, во время секса отключай голову».              О, это сладко-горькая пытка.              — Малыш, тебе нравится? — доносится до Катиного слуха. Это может стать проблемой.              Огромной. Невероятной. Проблемой.              Катя подгибает пальцы на ногах, зажимая простынь.              Но сейчас ей всё равно, даже если она подсядет на то, чтобы дрочить на Эла.       Это, определённо, стоит того.              И Кате остаётся надеяться, что её идея, свести Вику с Федей окажется такой же прекрасной услугой, как и забота Клочковой о ней.                     ***              Катя устало потирает глаза, даже не снимая очки. Она устала. Чертовски. Безбожно.              За последние месяц она редко когда ложилась спать до двенадцати. Трансляции, которые Эл проводит не системно, выбивают её из рутины. Ещё Катя поняла, что это – не его основная работа, потому что трансляций в неделю может быть около двух-трёх, а иногда и одна.              — Катерина Валерьевна, — его голос разрывает мысли Кати о том, что сегодня она, возможно, пропустит трансляцию, о которой предупредил Эл, чисто из любви к себе и ко сну, который буквально ей необходим, потому что четыре кружки кофе – чересчур даже для неё.              — Александр Юрьевич, чем обязана?              — Отчёт.              Да кто бы сомневался.              — Который?              — Который мне необходим.              Катя трёт переносицу.              — Все отчёты, которые были сделаны, уже высланы на почты, если вы там не увидели какой-то, который вам не обходим то: либо он ещё не написан, либо он и не будет написан в ближайшее время.              — Вы всё также мне дерзите.              — А вы всё также требуете отчётов от меня, хотя я присылаю их на почту, загружаю в облако, в чат совета директоров. Право, может, мне начать отправлять вам его факсом? Или курьером? Лично приезжать? Писать в вашем присутствии?              — Забываетесь.              — Как и вы.              — Да что вы?              — Александр Юрьевич, с продажей коллекции идёт всё хорошо.              С Воропаевым Катя познакомилась ещё в универе, вернее, в университетское время, когда Кира её с Викой потащила гулять по Москве с сестрой и братом, когда они ненадолго приехали из заграницы. Жданов, помнится, отказался.              Разумеется, не из-за любовницы.              — Как у тебя дела?              О, неужели маска сброшена?              — Терпимо, бывало лучше, бывало хуже.              — У тебя ожог на руке, — обеспокоенно замечает он.              — Тостер взбунтовался против меня.              — Обрабатывала?              — Конечно, моя аптечка на тысячу и одно несчастье всегда со мной.              Катя замечает, что он странно долго смотрит на её руку.              — А ты как? На личном нет изменений?              — Боже, мне с этим вопросом хватает Вики. Она так и норовит найти мне кого-нибудь.              — Неужели нет никого, кто тебе бы приглянулся?              — Есть, — почти мгновенно отвечает Воропаев. — Есть, но…              — Но?              — Это сложно.              Катя кивает, понимая, что вопрос закрыт. Подушечки пальцев скользят по клавишам, в совершенно пустом документе, Пушкарёва просто пишет разный набор слов, не связанных между собой смыслом, показывая, что она вернулась к работе.              — Кстати, когда этот чёртов Жданов переведёт тебя в другой кабинет? Изначально он говорил, что эта конура только на первое время, но сколько уже прошло? Полгода? Больше?              Пушкарёва пожимает плечами. У Жданова явно не стоит на решение этой проблемы, а Катя не сказать, что жалуется. Хотя компании Вики и Феди, которые больше проводят времени в коридорах, явно не хватает.              — Кать, — в его голосе какая-то странная, незнакомая ей интонация.              — А?              — Ничего, — отвечает Воропаев, когда после непродолжительного молчания, она смотрит на него. — Я пошёл.              ***              Катя разваливается на диване в гостиной Вики, листая ленту в ютубе.              — Экстрасенсы, мужское и женское, за гранью, ДНК, тру крайм, вязание крючком, простые рецепты? — удивлённо спрашивает Пушкарёва. — Не знала, что ты готовить учишься.              — Это лучше, чем если бы ты спалила мне кухню.              — Я могу спалить только себя. Видишь ли, моя неуклюжесть распространяется исключительно на моё тело и обычно вреда кому-либо другому я не причиняю.              — Воропаев – исключение?              — А как известно: исключение есть подтверждение правила. Что из этого выбирать?              Вика постепенно приносит на журнальный столик закуски, пиво, шампанское, чипсы и прочую вредность.              — Мне казалось, ты была настроена на что-то более крепкое?              — Это только начало.              — Звучит устрашающе, Клочкова. Я тебя не перепью.              — Включай «мужское и женское», а дальше, как пойдёт.              Они смотрят очередной выпуск, где происходит какой-то пиздец. Пушкарёва лениво потягивает пиво, а Вика поглядывает на шампанское.              — Мешать алкашку – так себе затея.              — Знаю.              Катя прекрасно знает, что, когда Вика хочет нажраться в слюни – она зовёт её с ночёвкой. Не сосчитать сколько раз она держала волосы подруги, пока та обнимала унитаз. Чаще всего это говорит о том, что Клочкова в эмоциональном раздрае или просто хочет не думать о чём-то.              — Что случилось?              — С чего начать? — её голос звучит почти спокойно, но Катя знает, что это обман.              — С того, что тебе проще сказать. Вик, даже если ты ограбила банк в Монреале – я спрячу тебя у себя дома и под дулом пистолета не скажу, где ты.              Клочкова смеётся, искренне, облокачиваясь на спинку дивана, вытягивая ноги под журнальный столик.              Их дружба началась случайно. Катя потерялась на территории факультета и бродила в поисках нужного кабинета, как заприметила девушку, которая сложилась пополам между этажами. Не сразу, но она узнала в ней свою однокурсницу, которая хорошим поведением и отличной успеваемостью, в отличие от самой Пушкарёвой, не отличалась.              — Чё зыришь? — довольно агрессивно спрашивает девушка.              — А мне нельзя?              — Пара началась, такая умница-отличница уже руку должна тянуть на паре.              Катя пропускает колкость мимо ушей, подобное она слышала не раз и не два.              — Верно, а ты почему здесь?              — Чтобы ты спросила, — ёрничает.              — Я спросила, что дальше?              Клочкова морщит лицо, кажется, она не знает, что ответить.              — Хуёво.              — Что?              — Боже, ты даже матов не знаешь?              — Боже, а ты можешь отвечать более полно, чтобы я могла понять, чем тебе помочь? — в тон ей отвечает Катя, чем вызывает удивление на лице.              — Не твоё дело, вали на пару.              Катя закатывает глаза, трёт шею и всерьёз думает уйти от этой неблагодарной девчонки, но замечает, что она держится именно за низ живота, а дальше взгляд падает на пол и она замечает небольшие капли крови.              — Так, ладно, хорошо, — Катя начинает копаться в своём огромном рюкзаке, в надежде, что всё на месте.              — Вали уже, а? Мне твои таблетки не всрались.              — У тебя месячные, — констатирует Пушкарёва.              — Прекрасно, — едко выплёвывает девушка, — твоё какое дело?              — Просто помощь.              — Свали.              У Кати, как ей всегда казалось, должен был быть бездонный колодец терпения.              Терпение – благодетель.              Терпение – путь к решению проблем.              Терпение – четыре слога, восемь букв, девять звуков.              Терпение – хуйня собачья.              — Блядь, рот закрой, — взрывается Катя. — Дают – бери, бьют – беги.              Спесь с Клочковой слетает моментально. Она не сопротивляется, когда Катя помогает ей встать, когда проводит до ближайшего туалета, когда всучает в руки прокладку, свою спортивную форму, вернее её нижнюю часть, и блистер обезбола, сопровождая:              — Как-нибудь разберёшься. Извини, но белья нет, а чтобы добраться до…, где ты там живёшь, должно помочь.              Катя разворачивается, а Вика хватает за руку.              — Ты куда?              Пушкарёва смотрит на девушку, хватает тряпку, лежащую на раковине.              — Кровь вытереть.              — Эм, извини… недалеко, через дорогу, есть магазин. Может, купишь там бельё? Я не могу пропустить следующую пару, потому что у меня доклад. Я верну все деньги, не переживай. Просто…              — Без проблем, какой размер?              — И тебе норм? Ну, ты явно пропускаешь эту пару.              Катя покрутила в голове происходящее. Да, пара пропущена. Да, только они вдвоём знают, что причина уважительная, по крайней мере для них, но, возможно, это всё будет не зря.              — Норм. Размер?              — Эска.              Катя кивает, а Вика заходит в кабинку.              Спустя полчаса Пушкарёва возвращается. Когда Клочкова заканчивает все манипуляции, они идут на этаж, где будет проходить следующая пара.              — Спасибо.              — Было бы за что.              — Ты прогуляла Гречку, а он такое не прощает, — в её голосе беспокойство. Гречко известен тем, что не прощает ошибок и пропусков.              — Не жалею.              — Серьёзно, спасибо.              — Я тебя услышала и в первый раз, — хмыкает Катя.              — Может, будем подругами? Меня, кстати, Вика зовут.                     — Во-первых, мне написал Коля, — Катя давится, — во-вторых, бывший муж, в-третьих, Тропинкина меня пытается с говном смешать в глазах Феди.              — Свято место пусто не бывает. Что из этого больше беспокоит?              — Федя.              — А что с ним?              — Хорошо, — Катя молчит, намекая на продолжение, — я посмотрела всю его страницу, заслушала его каверы. Меня беспокоит, что Тропинкина может что-то про меня не то сказать.              Катя понимающе кивает, разглядывая поникшую, слегка раскрасневшуюся от алкоголя, подругу.              — Во-первых, у Феди своя голова на плечах есть, во-вторых, как будто в Зималетто есть кто-то, кто о тебе ничего не знает. То, что у тебя есть бывший муж или бывшие, в принципе, – не делает тебя плохой.              — Зато доступной, — с болью в голосе парирует Вика.              Катя укладывает руку на голову подруги, притягивая её к себе. К своему удивлению, она привыкла к тактильности Вики, которой она начинает сторониться тогда, когда эмоционально загоняет себя в яму.              Пушкарёва гладит её по голове, поправляя выбившиеся пряди, по спине, а затем укладывает себе на бёдра, как ребёнка.              — Нет, это так не работает. То, что у тебя есть такой опыт, ничего не говорит о тебе, как о личности. Я, которая имела одного партнёра, не лучше тебя, у которой их было больше. В моём случае это, наверно, даже минус. Я не знаю, как я хочу, как мне нравится, как… подпустить к себе, потому что у меня мало опыта и именно из-за этого я встряла в Дениса. А это, в свою очередь, привело к тому, что я просто не знаю, что делать и как быть, потому что мне кажется, что я снова попаду в ту ситуацию, в которой была. Ты не плохая и наличие больше одного, двух, пяти, десяти партнёров не говорит, что ты доступная, Вик. Не смей, блядь, даже думать об этом, — она возвращает ей её же фразу, сказанную когда-то давно.              — Но это же не отменяет то, что во мне побывало дохуя членов.              — И? Не Маше говорить что-то о количестве партнёров и о моральных принципах.              — И я волнуюсь.              — Ты всегда каждого задрачивала справкой от венеролога. У тебя не было случайного секса, ты всегда тщательно выбирала партнёров.              — Да, но…              — Мнение других о тебе – не то, над чем ты должна думать. Сама же меня этому учила. Фантазии других людей о тебе – это не ты, это не о тебе, а о, в первую очередь, о них самих.              — Ты явно прокачалась в этой херне, — хмыкает довольно Клочкова, удобнее устраиваясь на бёдрах подруги.              — Вик.              — Просто кажется, что он мне может понравиться серьёзнее, чем я думала. Мы говорим обо всём и ни о чём сразу, вчера болтали до двух часов ночи.              Катя ласково улыбается и немного хихикает, совершенно беззлобно.              — И ты переживаешь о Тропинкиной?              — Я переживаю, что мне он понравится, а по итогу получится, как с Ромой. Да и он, вроде как, в Маше не ровно дышал.              — Не мне тебя учить соблазнению. А бывший чего объявился?              — С новой женой секс надоел, думаю. Я не ответила, пошёл он на хуй.              Катя смеётся, потягивая пиво, которое стояло на подлокотнике.              — А у тебя как?              — С чем?              — С чем-чем, Пушкарёва?! — взрывается Клочкова. — Ты же купила подписку?              — Ага.              — И?              — Возбуждающе, горячо, греховно, — честно признаётся Катя. — Я согласна, что всё это ему подходит.              — И дальше? — Катя непонимающе смотрит сверху вниз. — Пойдёшь к нему?              — Куда?              — Пушкарёва, блядь, — цедит Вика. — В клуб. Можешь заказать его, но нужно знать, когда он там, потому что заходит он туда раз в сто лет, нам тогда повезло, что застали его.              — Не думаю, что это необходимо.              — А я говорила, чтобы ты мозг отключала? Вот и тут отключи; просто рискни.              — Это… нет-нет, это глупо. Где он, а где я…              — Пушкарёва.              — Двадцать пять лет Пушкарёва.              — Рискни, — Вика поднимается и садится рядом.              — Неа.              — Оно того стоит. Он того стоит, раз ты так… увлеклась. Даже если из этого не выйдут отношения, даже если он просто сможет дать тебе быть… свободной, Кать.              — Мне страшно.              — Думаешь, мне не страшно было? Мы уже не раз и не два обсуждали это. Бояться – нормально, ненормально, когда девушкам попадаются такие кончи, как твой бывший, который убивает в тебе всё женское, который не даёт возможности быть раскованной, свободной.              — На словах это легко говорить.              — Кто ж спорит.              — Ладно, я подумаю. А что Коля написал?              Вика кривится, словно выпивает не пиво, а чистый, концентрированный сок лимона.              — Что-то вроде: люблю-не-могу-трамвай-куплю.              — А ты что?              — Спросила: давно ли он был на хуе, раз захотел, чтобы ему выписали направление.              Катя смеётся. Сколько раз она говорила Коле, чтобы он не тратил время и силы зря. Вика отказала ему сразу же, когда они только познакомились. Сошедший с ума Зорькин, всячески пытался привлечь её внимание, но итог всегда был один – ни намёка на шанс.                     ***              Катя стучит пальцами по барной стойке и беспокойно кусает губы. Решиться прийти в клуб она смогла, а вот дальше... ступор.              Вика, она даже не хочет знать каким образом, узнала, что сегодня Эл будет в клубе. Вот только Катя понять не могла, все его фанаты просто… не знали о том, что он здесь? Это была просто шалость, не имеющая никакого графика, цели… просто импульс, не связанный с ведением канала?              — Для храбрости? — девушка вздрагивает, поворачивается к бармену в маске, который наклонил голову и кивает на бутылку текилы в руке.              — Не умею пить.              — А это текила Дон Рамон Репосадо, её можно пить без соли и лайма, но если очень хочется, я научу, — если бы бармен её видел, то точно бы придумал какой-то смешной эпитет, описывая её выражение лица. Меньше всего Катя ожидала услышать его голос. Так близко. Ей даже кажется, что он слегка… запыханный? Хотя не удивительно, он же танцевал.              Что-то внутри натягивается, она приказывает себе вести себя естественно. Вот только Пушкарёва почему-то не может вспомнить, как это – естественно.              — О, Эл. Давненько тебя тут не было, что слу…              Катя не слушает их разговор; лезть в чужой разговор – грубо, пусть здесь и не работают привычные правила поведения в социуме.              Иногда, особенно когда жила с родителями, хотелось отключить мозг: ни видеть, ни слышать. Это, на самом деле, удобно – быть в эдаком подобии информационного вакуума. Только в то время Катя загружала себя то учёбой, то, после, работой.              — Может, отвёртку? — неуверенно предлагает-просит Пушкарёва, рассматривая бар за спиной.              — Леди, во все тяжкие?              — Ты ей предлагал текилу, Синица, — напоминает Эл.              — Но-но, мой дорогой друг, дело не в этом. Здесь её никто не тронет, и мы с тобой это знаем, но рано или поздно она выйдет…              — Да-да, твоя философия нас всех порядком достала. Она взрослая девочка, разберётся. Как будто она не знала, куда идёт или не знает своей нормы.              — Бога ради, но она здесь одна.              Кате неуютно. Мало того, что её обсуждают так, словно её здесь не было, так и ведут себя, словно её старшие братья.              Весь настрой успешно сливается в никуда. Пушкарёва встаёт, но рука удерживает её за предплечье. Почему она оделась так легко? Хотя чему она удивляется? Середина мая как-никак.              — Ребята в другой стороне, — мягко напоминает Эл. Катю прошибает от прикосновения кожи к коже.              — Я в курсе.              — И?              И?.. Ему какое дело?              Катя не смогла. Не справилась; пришла зря. Позорится.              То ли Эл настолько эмпатичный, то ли её вид прямо кричит о потерянности.              — Синица, текилу и две рюмки. Седьмая комната за мной, никого не пускать.              Эл мягко касается руки девушки и совершенно ненавязчиво утягивает её с собой. Его рука ощущается так невесомо, что остановить его и уйти не составляет никакого труда.              Но Пушкарёва позволяет себя увести.              Комната выглядит атмосферно: полумрак, залитый локальным красным, но не едким, светом. Что Катю удивляет – отсутствие кровати. Не то чтобы она задумывалась о том, что конкретно обозначают особые услуги; Вика никакой конкретики не дала, а секс – первое и единственное, что пришло в голову.              Катя садится на диван, Эл ставит на столик текилу и рюмки.              — Скоро вернусь.              Боже, в самом деле, что она творит? Неприятная боль отдаёт в висок, она чувствует себя такой уставшей, разбитой. Ей уже ничего не хочется – просто уйти и не думать о том, что произошло.              И в то же время хочется остаться.              Хватит себя накручивать. Уже столько времени прошло. Он в прошлом, его больше никогда не будет в моей жизни. Не все люди, мужчины, такие как он.              У Пушкарёвой никогда не бывает нормально.              Эл возвращается довольно быстро, ставя на деревянный столик две тарелочки: с солью и с дольками лайма.              Мужчина садится на кожаное кресло, стоящее рядом и давая девушке полное ощущение свободы и ненавязчивости.              — Ты свободна в действиях. Можешь уйти, если захочешь – дверь открыта, но не переживай, сюда, пока я здесь, никто не войдёт, — Катя снова слышит какие-то знакомые нотки, но совершенно не может понять, откуда они ей знакомы.              — Почему?              — Что конкретно? — его голос звучит спокойно; нет той хрипотцы, развратности, что звучит обычно на трансляции.              — Ты привёл меня сюда? Я не… я не…              — Покупала меня? — подсказывает Эл, улыбаясь.              — Это так называется?              — Не так, но сути не меняет. Покупаешь тело, время, внимание.              — Звучит… дерьмово.              Эл мягко смеётся, переводя взгляд с неё на столик и обратно.              — Только на первый взгляд. И у тех, кто сюда приходит, и у тех, кто работает – своя выгода, свои цели и мотивы.              Катя кивает.              — То есть… вы оказываете…              — Спим ли мы с клиентами? — Пушкарёва кивает. — Кто-то да, кто-то нет. Нигде не указано, что мы их оказываем, но нигде не утверждается обратное. Вопрос – цены и принципиальности. Здесь не только женщины бывают.              Кате хочется спросить «сколько?», но понимает, что это будет очень глупый вопрос. Всё равно, не заплатив, её не отпустят. Но неужели ни одна другая фанатка не знает? Хотя почему она вообще думает так? Хотя правильно, так о нём могут узнать, выследить. Поэтому, наверно, узнать об этом сложно, но как Вика тогда нашла его канал?              Она молчит, погрузившись в свои мысли.              — Научить?              — М? — Пушкарёва вздрагивает от вопроса, совершенно забыв, где она.              — Пить текилу. Кощунством будет пить эту с солью и лаймом, но чисто техника?              Катя сглатывает.              — Я… — Катя закрывается. Ракушка схлопывается так быстро и мощно, что в ушах звенит, — … думаю, мне лучше пойти.              — Что именно тебя беспокоит? — она знает, что он не видит её глаз, как и она его, но понимает, что он как-то чувствует её настроение, состояние.              — В плане?              — В плане – ты зажатая. Чрезвычайно. Это видно; мне показалось, что ты пришла сюда именно из-за этого, я неправ?              Катя вздрагивает, немного скованно кивает, опасаясь реакции.              — Одна из причин, почему это место притягивает людей, даже тех, кто не хочет найти секса, в том, что можно просто быть откровенным. Мы не психотерапевты, которые помогают, – просто слушатели. Иногда важно и нужно быть услышанным, понятым. В месте, где моральные принципы спят, где социальные границы стёрты, где все незнакомцы, которые останутся ими навсегда – быть откровенным проще, — его голос располагающий. Катя крайне редко встречала тех, кто так легко и ненавязчиво располагал к себе.              — Ты сказал, что это заметно, — уточняет Катя, стискивая руками ткань джинсов.              — Да, твои плечи, твоя осанка, наклон головы, руки. Я смутно запомнил, что в прошлый раз, когда ты была с подругой, ты вела себя иначе.              Катя удивляется тому, что он запомнил её. Хотя не удивительно, Вика всегда яркая, скорее всего, он сперва заметил её, а Катю чисто прицепом запомнил.              — У меня просто есть… некоторые проблемы.              — Я понимаю, — и он звучит так, словно и правда понимает, словно знает всё, что беспокоит её, всё, что отложилось в её голове из-за Дениса, отпечаталось на коже невидимыми ожогами.              — И моя подруга всячески пытается помочь мне с этим справиться, собственно, именно поэтому она и рассказала мне об этом месте.              Катя не замечает, как Эл медленно, но пересаживается ближе к ней.              — И ты решила попробовать что-то новое? Рискнуть?              — Я решила, но кажется, что я морально к этому не готова, — безутешно отвечает Катя, расчёсывая пальцем кожу на другом пальце.              Эл смеётся: мягко, беззлобно и не грубо.              — И когда же дата, когда моральная подготовка будет завершена? — Катя пожимает плечами. — Явно нескоро.              Его тон звучит так, что он абсолютно точно уверен в том, что он говорит, словно знает её не один год.              — Угу, — только и находит что ответить Катя.              Эл открывает бутылку, наливает текилу в рюмки.              — Разреши мне, — его просьба звучит как-то надломлено, желанно, но Катя списывает это на свою больную фантазию              — Что?              — Показать способ на тебе.              — Почему на мне?              — Моя прихоть – считай платой, — Пушкарёва не верит в это, но почему-то ведётся.              Катя сглатывает, кивает.              — Словами, — его голос звучит твёрдо и требовательно.              — Р-разрешаю.              — Будем считать, что сейчас это исключение из правила. А само правило: ты не можешь разрешать мужчине делать с тобой что угодно просто потому, что он захотел, ясно?              Катя кивает.              — Умница, — и это та самая интонация, от которой у Кати дома коленки подгибались.              Эл протягивает руку к ней, намекая, чтобы она положила свою руку на его. Мужчина кладёт соль на участок кожи между большим и указательным пальцем. Катя жалеет, что не видит его взгляда, но это моментально уходит, когда она чувствует, что он слизывает соль. Затем выпивает текилу, закусывая долькой лайма.              Пушкарёва чувствует, как горит кожа.              — Есть и другой способ, возможно, я покажу тебе его тебе чуть позже.              ***              Текила медленно, тягуче пьётся, ослабляя все защитные механизмы и фильтры девушки. Эл выслушал Катину историю, разумеется, без имён. Она вяло замечает, что из них двоих больше пить начала она. Голова слегка начинает кружиться, но, пока что, Катя отдаёт отчёт своим словам и действиям.              — Подытожим, из-за своего бывшего, ты боишься довериться, боишься, что не будет удовольствия, что тебя снова используют. Это вылилось в то, что ты не знакомишься с мужчинами, не ищешь отношений, не ходишь на свидания.              — Так и есть. Мне даже казалось, что я не способна нормально возбуждаться, — Катя вовремя прикусывает язык, не озвучивая «пока не увидела твою трансляцию».              Эл рассматривает её, наклонив голову к плечу.              — Доказать обратное?              — Как?              — Ты разрешаешь?              — Я разрешаю, и я помню правило.              Эл усмехается.              Слизывает соль, выпивает текилу, а лайм…              … он ведёт кусочком по коже на шее, и Катя чувствует, как сок стекает в ложбинку ключицы. Понимание того, что произойдёт дальше – приходит не сразу, только когда она чувствует его губы и язык на шее, затем он опускается ниже, прочерчивая дорожку сока губами и языком, останавливается на ключице, слизывает и слегка, словно это тоже необходимость и это всё часть техники, прикусывает ключицу.              Катино «ах», заставляет их замереть.              — Видишь? Дело не в том, что ты не можешь, а в том, что твой бывший просто кусок дерьма, не способный делать приятно и приносить удовольствие своей женщине.              — Это было… — начинает Катя, когда к ней возвращается способность говорить. Внизу приятно тянет, а фантазия, как на зло, подкидывает воспоминания его трансляций.              — Слишком интимно?              — Да, — едва слышно выдыхает она, понимая, что начинает проваливаться. Опасно.              — Ты разрешила.              — В-верно.              — А теперь второе правило: всегда уточняй то, что разрешаешь и не позволяй пользоваться собой себе же в убыток. Либо договаривайся на берегу, получая что-то взамен, либо гони взашей.              — Я не была против.              — М?              — Вернее, мне не было противно.              — А ты всегда такая честная, когда выпьешь? — Катя завороженно смотрит на его улыбку, его голос ласкает слух.              — М-м-м, наверно? Я, честно сказать, пила обычно только с подругами и…              — И? — заинтересованно уточняет.              — И с братом подруги, как-то раз. Нет, это не было свидание. Просто мы тогда очень долго гуляли, почти все уснули, а мы… обсуждали всякую всячину.              Эл кивает, закидывая руку на спинку дивана и корпусом поворачиваясь к нему. Ткань свободной рубашки натягивается. Кажется, только обращает внимание Катя, это впервые, когда она видит его в такой свободной одежде.              — Это было до бывшего или после?              — После.              — И тебе было комфортно? С ним.              — Д-да, наверно, потому что, я знала, что едва ли он воспринимает меня как девушку, поэтому…              — Кто тебе сказал? — резко перебивает.              — Что? — Катя снова слышит знакомые нотки.              — Что он не воспринимает. Он лично? Он гей?              — Что? Нет, наверно? Не знаю. Его ориентацию мы не обсуждали.              Катя пытается вспомнить хоть что-то о его личной жизни, но ничего не приходит на ум. Она даже не слышала от Киры о его девушках. Ни разу.              — Тогда ты не можешь говорить о том, что у него на тебя не встанет или что он тебя не захочет.              — Я знаю, о чём говорю, — грустно улыбается Катя. — Мы уже не один год друзья.              — Неа.              — Да что? — возмущается Пушкарёва, делая глоток текилы.              — Вы не один год делаете вид, что вы друзья.              — Это одно и тоже.              — О-о-о, нет, это совершенно не одно и тоже.              — Почему?              — Потому что… — он делает голос на тон ниже, а у Кати на затылке мурашки, — потому что ты не можешь знать, вдруг он каждую ночь мечтает о тебе? Вдруг он сходит с ума, а ты, наивно верящая в дружбу, этого не замечаешь?              Катя сглатывает вязкую слюну, мозг постепенно начинает плавиться.              — Бред. Он самый прямолинейный из всех людей, которых я знаю.              — А если он влюблён и боится испортить, то хрупкое, что у вас есть?              — Почему хрупкое?              — Просто предполагаю. Я же не знаю всего, что происходит между вами.              — Между нами нет ничего, что хоть как-то бы показало мне, что он заинтересован. Я для него как надоедливая младшая сестра, вернее, подруга такой его сестры, о которой он волей-неволей заботится.              — Тогда спроси у него лично.              — Я себе это даже представить не могу.              — Рискни. Кто знает, к чему тебя это может привести, верно?