Смерть в её глазах

Холодный, кафельный пол типичной ванны был покрыт тонким, волосяным покровом из отрезанных темных волос, раскиданных вокруг бездыханного тела девушки. Вонючая на вид, неприятного цвета жидкость образовывала блестящие лужицы на полу. Самая большая вытекала из широко раскрытого рта лежащей. На разблокированном телефоне заело какое-то глупое и бессмысленное видео из ленты рекомендаций тик тока. Из него доносилась вечно повторяющая песня без смысла. На экране сменялись цветные картинки и ноты, разбавляя густую, как смолу тишину, повисшую во всем помещении. В то же время оно нагнетало ситуацию и атмосферу, добавляя безнадежности всему положению. Рядом с тонкими, выброшенными вперед пальцами находились старые ножницы. Они как и пол были покрыты темными, густыми волосами и каплями рвоты, смешанной с кровью. Две половинки были распахнуты, а у одной из них отвалился кусок ручки, затерявшийся неизвестно где и неизвестно когда. Было видно, что с ними обращались довольно пренебрежительно и неаккуратно. В другой руке девушки был блистер, в котором не осталась ни одной таблетки, они все были выдавлены и проглочены. По всему открытому свободному пространству были разбросаны похожие пустые упаковки, их было минимум штуки три. В крепко сжатой руке под блистером была смятая бумажка, неровно отрезанная впопыхах от листа, а на ней разбросанный по всему листу крупный, кругловатый почерк. Записка была явно сделана в большой спешке. Чернила были смазаны слезами, и разобрать что там было написано почти не представлялось возможности, но контекст и примерный смысл все же можно было понять: «Мам, братец, Холли и Эльвина, да и остальные, простите меня за столь слабый поступок. Я плохая сестра, подруга и дочь, а также ужасный человек сама по себе, и это единственный выход из моего адского положения, в которое я сама себя вогнала. Пожалуйста, не скучайте по мне и никогда не вспоминайте. Миша и Надь, горите в аду, мрази, я вас ненавижу. Жаль, что вы тогда не откинулись». Музыка все играла и играла. Лицо молодой девушки отражало странное выражение красивого лица — всепоглощающее отчаяние и осознание последней мысли того, что же она натворила и что пути назад больше не будет. Тонкие брови высоко подняты, зеленые, глубокие глаза закатились далеко за орбиту. Широко раскрытый рот не мог сомкнуться. Из распахнутой челюсти немногим ранее тугими толчками вырывалась рвота вперемешку с белыми кусками таблеток. Ее давным-давно поглотил мрак трубопровода раковины, но даже он не в силах был всосать столь большой объем. Следы рвоты остались на сияющим белизной ободке раковины и на холодном, кафельном полу. Вытянутое вдоль стены, слегка угловатое тело в последние минуты в борьбе за жизнь билось в жуткой агонии, ударялось об холодные стены конечностями и пыталось сопротивляться против невидимой силы, что резко брала контроль над ней. Она вливалась в кровоток и перекрывала доступ к кислороду, вызывая удушающую рвоту. На белой руке виднелись огромные фиолетовые, желтые и зеленые пятна святящихся синяков и несколько давних, едва заживших шрамов. Руки были обмазаны свежей кровью от порезов острых ножниц. Худощавость и угловатость тела указывали на то, что она быстро потеряла вес в последнее время до критической нормы. Видок у нее был так себе, если не сказать совсем плохой. Только недавно симпатичная, позитивная и добрая девушка с прекрасной жизнью, любящей семьей и друзьями, превратилась в ходячий труп из-за депрессии, что день за днем сжирала ее изнутри. Будет ли мать хоть как-то тревожиться из-за этого, или ей уже давным-давно все равно на нее? Будет ли о ней вспоминать её старший и брат и его девушка, младший? Заметит ли её исчезновение никудышный отец? Остались ли в этом мире те, кому не все равно на не? Те, кто хочет, чтобы она жила? Музыка повторялась вновь и вновь. Вновь и вновь. Вновь и вновь. Да. Остались. Осталась Вселенная. Вселенной никогда не было все равно. Ее миссия саркангела в этом мире еще не закончена. Мсия не возрождена. Душа не передана. Значит она будет жить. Внезапно раздался громкий стук в дверь и обеспокоенный женский голос за дверью. — Ты там долго? — ответа не последовало. Даже какого-то жалобного стона в ответ. Или матерного слова. Ничего, лишь мертвая тишина. Женщина вновь постучала в дверь, уже настойчивее. И опять — никакого ответа. Затем за той же дверью вновь послышался тот самый женский голос, к которому уже прибавился мужской. Они о чем-то спорили возле закрытой ванной, вероятно, о том, стоит ли выламывать дверь. Женщину все же не покидало странное ощущение, что сейчас происходит что-то не то, что ее дочь совершила что-то ужасное. Она, договорившись с тем парнем, убедила его взломать замок на двери, чтобы точно убедится, все ли хорошо. Парень подергал за ручку, чтобы проверить, точно ли стоит её взламывать. Стоит. Он отошёл за инструментами. После начал беспокойно копаться в замочной скважине. С каждой секундой он все больше раздражался, пока его мать торопила сына из-за тревоги. Щелк. Дверь наконец-то распахнулась. Женщина толкнула ее вовнутрь, и застыла в ужасе от увиденной ей картины. За ней подтянулся и ее сын, который тоже с недопониманием, а затем со страхом уставился на лежащее тело своей младшей сестры. На первый взгляд девушка была мертва, но если внимательно было приглядеться, то можно было заметить, что ее грудь слегка приподнимается вверх и опускается вниз. Но эти двое этого не заметили, и забили самую настоящую тревогу. Мать готова была выть от горя. Она в край дрожащими руками попыталась вытащить свой телефон из кармана, но его там не оказалось. Тогда она принялась тормошить и торопить своего оцепеневшего сына, орать на него чуть ли не матом, чтобы тот побыстрее вызвал скорую. Когда единственное, что она получила в ответ — шокированный взгляд голубых глаз, она плюнула на попытки заставить парня что-то делать, и сама вытащила из кармана его джинс сотовый телефон сына. Набирая дрожащими пальцами номер скорой, она пыталась оставаться в здравом уме. Пока мать что-то торопливо говорила в трубку, ее старший сын все же сдвинулся с места и подбежал к телу сестры, пытаясь оказать первую помощь и привести ее в сознание. Он заметил ту самую записку, аккуратно сложенную в ладошке, и дрожа, вытащил ее. Мельком пробежав глазами по тексту, ее брата шибануло холодным током — он прекрасно знал, что послужило причиной. Он спрятал ее в нагрудный карман своей рубашки, и принялся в панике тормошить свою сестру, пытаясь самостоятельно вызвать рвоту. Она лишь слабо закашлялась, и вновь затихла. Значит была жива. На глаза навернулись слезы. Он скривил губы, пытаясь не разрыдаться. А плакал он не так часто. Грудь сдавило свинцовыми оковами изнутри от жуткого осознания того, что он мог видеть её в последний раз. — Прости и ты меня… И всех нас прости. — хотя он знал, что не помогут его сестре пустые извинения. Впрочем, это не было надо ей, это надо было только ему. Детские воспоминания всплывали таким ярким пятном, каким никогда не виднелись. Всё счастливое пронеслось перед его взором, прежде чем вновь утонуть во мгле разума. Музыка, что играла с телефона его сильно раздражала, но сейчас он не обращал на неё внимания. Он не слышал криков матери, не слышал испуганным голоса ещё двух младших. Одна минута. Три. Пять. Десять. Медики ворвались в дом и увели оцепеневшего парня от тела, что не понимал ничего. Девушке незамедлительно промыли желудок от мощных препаратов. Ее несколько раз вырвало на пол, и только тогда она очнулась на несколько минут, проморгалась мутными зелеными глазами, после чего вновь потеряла сознание. Ее слабую, едва живую, забрали в неотложку в больницу. Не так она хотела встретить свое восемнадцатилетие. С сожалением о том, что она все таки выжила.