Contra spem spero

Consumor aliis inserviendo

служа другим, расточаю себя; светя другим, сгораю сам

Под сводами Рощи гуляет шальной жаркий ветер, занося внутрь оборванные с деревьев листья, дорожную пыль и всяких юных наглецов, что считают своим долгом досаждать одному занятому профессору Академии. - Профессор Анакса, как вы думаете, после перезапуска этого мира будет возможен прогресс? – Фаенон несет в руках кипу свитков, напросившись помочь мужчине, чтобы мимоходом спросить интересующие его вопросы. Ему хотелось бы получить ответы на другое, например, как именно ему стоит бороться с неотвратимым разрушением извне их мира? Как перестать видеть в своих друзьях титанов, иногда нечаянно принимая их в сонном состоянии за врагов? Как научиться спокойнее воспринимать смерти живых существ и разруху привычных сердцу мест? Как ему откатить время перерождения в цикле настолько, чтобы попытаться спасти и родную деревню? Как убедиться, что после стольких провальных попыток он – это все еще он, тот самый, полный веры и надежд с первого цикла, что он не остался стоять там, на сгоревшей земле, залитой перемешанной контрастной палитрой трех цветов кровью? - Неожиданный вопрос. За то, что ты пользуешься своей головой по назначению я даже готов не спрашивать с тебя задолженное эссе, Фаенон. – Анаксагор остановился около одного из проходов, что вел наружу. Шум водопадов и водяных колес немного перекрывал его голос, будто бы смягчая пеной сухие, но заинтересованные слова. – Учитывая, что все должны воскреснуть из твоих воспоминаний, прогресс должен сохраниться хотя бы на нынешнем уровне. Далее, если ты не подведешь, справятся уже ученые, которым дарует благословение приемник Керкес. Но знаешь, в чем проблема? – профессор повернулся к юнцу лицом, снимая пару свитков, чтобы увидеть грустную мордашку воспитанника Аглаи, - В таком случае твоя память должна быть идеальна. Она должна запечатлеть все знания мира, запомнить всех людей лучше, чем они даже сами себя знают. Именно от тебя будет зависеть, будем ли мы знать о гравитации или же сочтем это просто благословением Кефала. Ты будешь решать, какие люди останутся жить в новом мире и, боюсь, одного твоего пожелания оставить только добрых людей достаточно, чтобы большая часть населения Амфореуса не возродилась. Хотя, допуская то, что они будут возрождены именно из твоих воспоминаний, а не того же Мидеймоса… Даже плохим людям придется просветиться и отринуть злые помыслы. В таком случае, - мужчина положил свободную руку на плечо юного героя, который смотрел на него круглыми глазами, явно впитывая каждое слово, - не смей меня воскрешать, ладно? По заветам этой чванливой женщины ты решишь, что многие из моих поступков чрезмерны, а значит, недопустимы в новом мире. Чем жить бездейственно в золотое время, я предпочту остаться в этом прогнившем мире, чтобы найти здесь оставшиеся истины всеми моими силами. - Н-но, профессор Анакса, разве вы совершали когда-нибудь злые поступки? – Фаенон действительно не понимает. Прошло много циклов, и ни разу он не видел, чтобы мужчина, сейчас стоящий перед ним с почти что страдальческим выражением лица, мог быть способен на что-то злое хотя бы в силу своих не особо выдающихся физических возможностей, хотя ранее он вместе с Касторией свято верили в то, что ученый держит в каком-нибудь подвале людей и проводит над ними опыты. - Злые? С какой стороны смотреть, Фаенон. – Анаксагор развернулся и продолжил путь в свою лабораторию. С других дорог запутанной системы ходов Рощи на него неодобрительно поглядывало много глаз. Пожалуй, это было одной из констант каждого цикла – практически всеобщая неприязнь к Анаксагору, в каком бы амплуа тот не оказался бы. – Если указание глупцам их невежества считается злым, то да, я преуспел в этой стезе. Но здраво ли один и тот же поступок рассматривать с одной точки зрения? Не теряется ли тогда вся картина? Как именно ты предлагаешь определять порочность поступков и помыслов человека? - Ну… Если кому-то еще, кроме него плохо? Если своими поступками он причиняет боль, страдания. – Фаенон чуть щурится от скользнувших по лицу лучей солнца, но вскоре они вдвоем заходят в тень деревьев и лиан. - Тогда, ты вполне можешь считать меня злым, ведь я приношу твоей глубокоуважаемой госпоже Аглае столько моральных страданий, сколько не приносит порою ей Сенат. – Фаенон почти слышит, как ученый смеется. - Что вы говорите, профессор Анакса! Разве из-за этого человека можно назвать злым?! – Фаенон тут же осекается, понимая, что сболтнул что-то глупое, ранее утверждая нечто, совершенно противоречащее его словам сейчас. Он надувает щеки, когда слышит самодовольный смешок впереди. - Или возьмем в пример личную месть. Считается ли злым человек, если после нанесенной ему личной и довольно большой обиды, что чуть не забрала его жизнь, он отомстит? Если он заплатит оком за око? - Нет. Да. Агх! Сложно судить. – Фаенон куксится. Если сложить все прожитые им циклы, он должен уже давным-давно сравняться годами с профессором, и даже перегнать, но на его фоне он продолжает выглядеть глупым ребенком. Из-за этого сердце раздирает обида и уязвленная гордость. Анаксагор открывает дверь лаборатории, заходит первым и включает щелчком пальцев свет. В некоторых местах скопилась пыль, и ее было бы неплохо убрать, но профессору вечно нет до этого дела – нужно столько всего еще успеть сделать, исследовать, с кем-то поспорить. - Вот именно об этом я и говорю. У каждой ситуации несколько граней. Если творец планирует создать реплику, то он должен сотворить не только лицевую сторону в виде плоской картины, а всеобъемлющий шедевр со многих ракурсов, включая его изъяны. Лишись статуя левой руки – это уже будет не она, согласись? Так же и люди. Убери одно чувство – и это уже другой человек. Ты вскоре познакомишься с одним мальчиком из Кремноса. Узнай его, а потом попробуй представить его без желания отомстить, без жажды крови и разрушения. – Фаенон даже не может сказать профессору, что вот его-то – вечного соперника и друга, он знает на «отлично», – После этого, к месяцу Фагусы я буду ждать у себя на кафедре эссе на тему «Цель существования трех титанов: Танатос, Никадора и Загрея». - Профессор Анакса! – Фаенон застонал, роняя свитки на стол. – Вы же обещали, что не будете мне ничего задавать за несданное тогда эссе! - Это не месть и не отработка того эссе. То, как я и сказал, я зачту, закрыв глаз. Данное тебе сегодня эссе – не наказание, а ответ на твой вопрос. Я учу вас думать, а не вбивать себе в голову слова из моего рта. Задача учеников Рощи – запомнить истины мира, развить мышление и с помощью построенного за годы обучения фундамента искать и создавать новые истины. Моя задача не в том, чтобы успокоить тебя, сказав, что после перерождения все останется прежним или же что прогресс непременно будет развиваться. Моя задача состоит в том, чтобы открыть тебе мир, показать, как в нем можно идти, на что неплохо было бы обратить внимание. Но полностью взять ответственность за твой процесс мышления? Увольте. – профессор размашистым шагом подошел к своему столу, начиная доставать из ящичков склянки, ступки, растения и камни. – А теперь будь добр покинуть меня. Сейчас я буду проводить несколько опасный эксперимент и твое присутствие может мне помешать. Нет, определенно помешает. Фаенон вышел из кабинета Анаксагора, прислоняясь к двери и поднимая голову вверх, рассматривая безмятежно плывущие по небу облака. Он понял, что постарался донести до него Анаксагор. А еще понял, что, возможно в этом и заключалась проблема всех провальных циклов: он слишком плохо знал мир, чтобы его восстановить. Мальчишка сжал кулак, поклявшись себе узнать все, что только можно. Его, сосредоточенного на разработке плана, заметила Гиацина, окликая и приглашая на ужин. - Уже бегу! – Фаенон улыбнулся, рысью приближаясь к девушке и заводя разговор ни о чем. В этом цикле преемнице Аквилы вновь предстоит гасить свет среди туч – но уже не только в иллюзии, где Аквила себя добровольно запер, а по всему небу оставшегося Амфореуса, чтобы защитить изнывающих от жары и бесконечного солнца жителей. Следующие сотни циклов он посвятил тому, чтобы выучить от корки до корки все книги различных библиотек, узнать в лицо всех людей, встречающихся на его пути, вызнать каждую мелочь, чтобы сохранить их образы глубоко в сердце. На каком-то из циклов, разглядывая пока что не знакомых с ним, но прекрасно изученных им ранее людей, Фаенон ужаснулся запоздалой мысли: он начал всех считать просто собранием данных. Он не сопереживал их проблемам и горестям, просто выгравировал информацию в своем сознании, дожидался перезапуска мира и добавлял к старым знаниям новые. Он начал ощущать, что даже добившись всей полноты информации обо всем и всех в мире он не может передать всю эту информацию в эру воскресающей земли, что все его усилия напрасны. Пока вокруг воют твари черного течения и разносятся взрывы, перед глазами Фаенона, упавшего в бессилии на колени, разворачивается диалог из одной из прожитых ранее жизней, той, в которой Анаксагор не знал о путешествии преследующих пламя – по одной простой причине – его не существовало в том цикле. Он тогда не мог найти и следа Трибби, безуспешно расспрашивая всех о трех девочках с красными волосами и звездными глазами, что летали на ракетах. Все говорили ему не выдумывать или пойти проспаться, будто бы она ему приснилась. - Единственное, что меня радует в данной ситуации – осознание, что мы живем в настолько интересный момент времени, что он точно будет увековечен в книгах и быть может, произведениях искусства. Однако же, только в случае, если кому-то удастся перенести все это в незыблемом конструкте спустя года без участия различных фальсификаторов, что практически невозможно. От осознания того, что в дальнейшем мое имя все также будут коверкать, ситуация становится только хуже. Поэтому, моя степень радости не находится на достаточном для выработки дофамина уровне. - Да будет вам, профессор. Я уверен, что тот, кто будет переносить события нашего времени на бумагу или холст, все еще будет под впечатлением от вашей фигуры и обязательно оставит пометку о том, что вы не приемлите иных обращений. - Фаенон, а ты все также смотришь на это сквозь розовую призму. Если сейчас я внушаю людям недостаточно страха для того, чтобы мое имя произносили верно, то с чего ты взял, что это изменится после? Из-за мнимого уважения к одному из Семи Мудрецов? Не смеши меня. Все стирается из памяти людей, так и грозный Анаксагор спустя время превратится в некоего профессора А, имя которого потомки вряд ли даже сочтут достойным запоминания. Тогда Фаенон не знал, что можно ответить на сочащиеся ядовитой тоской слова профессора. Сейчас он сам подтверждал его слова – все стирается. Даже его память, кажущаяся безупречной, давала сбои. Иначе никак не пояснить его постоянные провалы в воскрешении мира. Быть может, дело действительно не в недостатке воспоминаний – недостающие куски всегда можно заменить фантазией. Тогда в чем проблема? Почему он не может найти загвоздку и раз за разом начинает проживать свою жизнь будто бы в наказание за какие-то грехи? Быть может, это затянувшееся испытание Кефала, тяжкое бремя которого никто, кроме него не может вынести? Если это действительно так – эра воскресающей земли никогда не наступит. Путь в никуда, без каких-либо очерченных временем рамок, без заданной цели – то же, что и бессмысленный болезненный путь. Невыносимее, чем постоянно терпеть боль от ран и потерь близких, есть только незнание того, сколько это безумие продлится и невозможность разделить с кем-то знание о всем мире в полной мере. Фаенон даже начинает думать, что, может никакого будущего – никакого обещанного Трибби завтра – не существует вовсе? Что есть только затянувшаяся симуляция жизней миллионов людей, которая проигрывается бесчисленное количество раз? Что обладатель ядра Кефала – единственный, кто может увидеть, что за краем ничего нет, кроме лживой, непрестанно возрождающейся жизни? Практически рядом с ним, давя истошно кричащего раненого человека насмерть, падает колонна, поднимая пыль и разбрасывая отколовшиеся камни в сторону Фаенона, все еще не вставшего с колен. Он провожает падение колонны взглядом, ничего не делая для спасения торговца – наступит новый цикл, новый виток бесконечного поиска решения, и он возродится. Вновь станет продавать щиты, что заполучил через мародеров, шарящих по полям битв. А может, станет пастухом или поэтом. Фаенон помнит, что в одном из циклов Вергилий был одним из представителей Сената, выступая против путешествия златиусов. Фаенон ждет. Он безучастно наблюдает, как черное течение превращает людей – даже мертвых – в монстров, ломая им кости, перестраивая мышление, вернее – отключая его начисто, оставляя только голые инстинкты, как у животных. Златиус поднимает голову вверх – смотря на коленопреклоненного титана – пустую оболочку, что держит не греющий и не вырабатывающий защитный барьер для Охемы Мехагелиос. Ядро Кефала в груди горит, но недостаточно сильно, чтобы согреть его усталое тело. Когда к нему приближается один из монстров, Фаенон закрывает глаза, задумываясь, как же скучно и безрадостно все это время было Кефалу. Рваное лезвие пронзает грудь, прокалывая его собственное сердце, уже слившееся с ядром пламени, заставляя агрессивно горячую энергию расходиться волнами. Фаенон закрывает глаза навечно и в этом цикле. Пока Фаенон ждет перезагрузки мира, зависнув в темном нигде, мысли поневоле вновь перетекают на тот злосчастный 198 цикл, в его голове голос Анаксагора звучит убаюкивающей лекцией, а перед глазами возникают обрывки зрительных воспоминаний. - Ты никогда не задумывался, почему звезды на небе были статичны? Почему даже высокие неприступные горы меняли свой ландшафт, моря волновались приливами и отливами, а маленькие светящиеся точки непонятно чего оставались на полотне неба неизменными что по размеру, что по положению? – Анаксагор увидел не совсем понимающего его слова ученика. Осознав своей просчет, он фыркнул. – Точно, прости. Ты никогда не имел возможности увидеть эти фальшивые звезды, поскольку ты родился под не уходящим с небосвода солнцем. Не разглагольствуя особо, скажу лишь, что в моей юности ночь была моим любимым временем суток. Она приходилась на время с часа Разлуки по окончание часа Занавеса, иногда даже начинаясь и заканчиваясь раньше – в месяц Темени, например, во время которого могущество Оронис расцветало. Кроме звезд на небе можно было увидеть шесть лун, о которых ты должен был узнать на уроках истории. Сколько бы я не смотрел на небосвод по ночам, все там оставалось статичной нарисованной картиной, что и вызывало во мне раздражение из-за возможной фальши, и, как ни странно, противоречивое спокойствие быть может из-за этой, пусть и непонятной, но умиротворяющей фикции. - Кажется, Вам действительно нравилась ночь, профессор. Так много Вы обычно болтаете либо о дромах, либо об исследованиях. - И что же? Считаешь чушью мои высказывания о фальшивом небе? Действительно, юношам твоего возраста не пристало расслабляться в компании таких стариков, как я. – мужчина пожал плечами, совершенно не огорченный, но Фаенон все равно счел своим долгом опровергнуть неверные выводы своего учителя. - Ни в коем разе, профессор Анакса. Я лишь счастлив, что Вы поделились со мной своими мыслями, которые простираются не только в рамках исследований, но и личных интересов. И я был бы рад, если бы Вы рассказывали мне больше подобного. - Я тебе сказитель или матушка, чтобы рассказывать о себе, как рассказывают детям сказки перед сном? – мятноволосый возмущенно дернул плечом, на котором не пойми когда во время разговора оказалась рука его бывшего студента. В ответ его колким словам он услышал лишь мягкий смех. - Вы точно не являетесь ни тем, ни другим. Но я все же не прочь слушать Вас как можно дольше. Анаксагор посмотрел в непривычно для этого юного лица скорбное выражение. Тоскливо опущенные брови и дрожащие уголки губ, а еще – застывшая в глазах тоска по чему-то, схожая с его собственной. - Только если будет время. - Это явно не отказ, профессор! – и вот, блондин вновь улыбается. Но Анаксагор не может до конца расслабиться, почти ухватившись за хвост промелькнувшей мимолетно мысли. - Увидимся позже. - Хорошо, профессор Анакса! Я буду ждать наших разговоров! Фаенон смотрит уходящему мужчине вслед. Тот не оборачивается и даже не дает знать, что услышал прощание его ученика. Фаенон хотел бы научиться идти вперед так же – без сомнений, страхов и мучающих вопросов. Но он всегда оглядывался назад, застревал в своем прошлом, словно в болоте, что неизменно его губило. Новый цикл начинается с захлебнувшихся криков – перед ним на остатки горящей травы падает умирающая Кирена – она почему-то улыбается, что-то шепчет губами и растворяется в золотое ничто, когда тело Фаенона на одних рефлексах – безнадежно невыученно, расфокусированно бросается вперед на Похитителя Пламени. Лопата в руках привычной за время в деревне тяжестью отягощает дрожащие руки, а он знакомо ощущает удар в затылок и проваливается в обморок. Просыпается он среди запаха пыли, гари и вони гниющих тел тварей, которые дай им время – неведомо каким образом воскреснут, вновь непреодолимым потоком топя полисы. Он встает, смотрит на вечный закат несколько минут, привыкая к слишком юному телу, новым старым потерям, отдавая себя минуте молчания. Ему ни к чему обыскивать деревню в поисках выживших – ранее он уже обыскал все, что только мог, из цикла в цикл безнадежно сдирая кожу о расколотые камни, пачкая руки в крови людей и черной жгучей жиже тварей. Он знает и то, что ничего не уносил отсюда ни тогда – сотни циклов назад, ни сейчас – его память обо всех и без того будет тянуться на протяжении всего пути тяжким грузом. Он не мог ни есть оставшуюся еду – почти свежую, оставленную Левзеей на столе или Дарлосом в погребе – его дом всегда был начисто сожжен, его прошлое будто старались сжечь, чтобы он мог двигаться вперед без него. Его шаги в сторону Охемы ни капли не отличаются от прежних – сурово спокойные, равномерные. В первые несколько циклов он бежал, спотыкался, падал и рыдал от гнева и боли, ощущая невыносимую тоску и не зная, куда податься. Сейчас он не торопится – он знает, что ему нужно встретиться с Аглаей и Трибби на рынке, спасти дочь торговца и показать ненароком свою золотую кровь. Он успеет дойти до Охемы вовремя, даже останется еще время вновь освоиться среди других беженцев, распределенных по свободным домам или поселяемым к небольшим семьям, если у них нет родственников в Охеме. Нехоженый никем, кроме него прямой путь до Охемы ложится под ноги колосьями пшеницы, бурьяном, рекой и завершается мощеной дорожкой. Пока он идет к месту сбора беженцев из других полисов, его сопровождают шум толпы, рев геозавров, смех играющих детей. Фаенон находит ночлег, отсчитывает дни, одновременно выполняя посильную ребенку работу – уборку в местном книжном магазине, куда из цикла в цикл частенько в месяц Жатвы захаживал Анаксагор. Из цикла в цикл у Фаенона оставалась небольшая надежда встретить его первым, напроситься в ученики. Но раз за разом он встречался с ним после – в Роще муз, в качестве одного из многих новых студентов. Встреча со всеми проходит как обычно. Его замечают Аглая с Трибби, дают ему новый кров, обеспечивают одеждой, едой, занятиями. Метель дней закручивается, пока его, на автомате что-то делающего, не окликает знакомый голос, вновь вырывая из пелены отчаяния. Он из раза в раз нарывается на разговор с Анаксагором, где тот слушает его, говорит что-то сам и незаметно для Фаенона чинит его усталый мотор. Фаенон ни в чем не уверен. Несмотря на солнечную улыбку на лице, внутри себя он кричит от самоуничижения. У него получалось быть спасителем только в играх с детворой, в жизни же - он готов переложить бремя мира на плечи кого угодно, лишь бы не на свои. Но не получилось. Он оказался слаб для того, чтобы принять пламя раздора, так куда ему тягаться с тяжестью всего Амфореуса? Поэтому он улыбается и терпит из раза в раз. Делает вид, что все хорошо. Что он уверен в себе, в путешествии собирающих пламя. Что это не он раздирает в кровь мозоли, тренируясь с мечом на плацу. Что он не видит постепенно тускнеющих грязным золотом нитей Ткачихи, которая ждет, когда бремя ведущего вперед можно будет передать ему. Фаенону кажется - нет, он уверен - что Аглая видит его насквозь. Видит то, что он не достоин Трона Кефала. Видит, что можно найти кандидатуру лучше наивного сопляка. Видит, но все равно ждет его взросления, истончая свою душу, вплетая ее в новые слои защитного барьера Охемы. Его неуверенность замечает Мидеймос. Он нарывается на драку, на глупые споры и соревнования, ходит с ним в походы. И ничего не спрашивает и не говорит, слава Керкес. Время, проведенное с другом, практически не омрачается грядущими тяжелыми испытаниями, с ним те проходят легче и иногда занятнее. Гораздо веселее давать душам, загрязненным черным течением, покой в игре "кто сделает больше". А с Анаксагором все неоднозначно. Если с Аглаей он ощущал, что должен быть старше, мудрее, сильнее. Если с Мидеем он мог просто не думать и расслабиться, доверить другу спину. То с Анаксагором все не так. Стоило Фаенону попасть под гнетущий взгляд алых зрачков, как он ощущал себя тем, кем ощущает себя в одиночестве, только несколько более несчастным - юнцом, который в подмётки не годится для великих свершений. А еще беззаветно влюбленным дураком, который боится признаться в симпатии дорогому человеку, зная, что тот просто растопчет ее. - Ну что, жертвенный агнец, зачем эта сварливая женщина отправила тебя на этот раз сюда? И Фаенону бы сказать правду - его отправила не Аглая, а он сам, ведомый глупыми и никому ненужными чувствами. Но он лепечет что-то совершенно лишнее, придумывая причину, по которой ему нужен очередной старинный талмуд из библиотеки Рощи. - Если уж ей так нужен был этот допотопный труд, то могла бы отправить Цифер, та все равно вечно где-то возле нее находится, чем тебе несколько дней стирать ноги о дорогу. Сердце Фаенона падает, когда он слышит в этих словах, что профессор был более рад увидеть кого-нибудь другого, даже Цифер, но не его. Но потом глупый орган возвращается на свое законное место за раздувшимися в счастливом вдохе легкими, когда все же дослушивает речь ученого до конца. - Что она будет делать, если Спаситель не сможет пойти на важную битву из-за мозолей от грубых сапог? - Вы преувеличиваете, профессор. - еще немного и у Фаенона точно появится собачий хвост, радостно виляющий позади. - Не пристало такому здоровому парню как я прятаться от простой прогулки к Вам. От меня не убудет, а Цифер иначе точно опустошит казну госпожи Аглаи, если будет бегать сюда вместо меня. - Значит, прятаться от прогулок тебе претит, зато от ответственности увиливать мастак. А вот здесь и начинается то, от чего Фаенон не может до конца определиться с обозначением отношения к Анаксе. Серьезные разговоры, как у отца с сыном. Фаенон знает, он 13 лет рос с родным отцом до катастрофы, пускай за последние циклы память об этом знатно истерлась. И эти уничижающие интонации возникали у профессора лишь в двух случаях - он общался с глупцами или же выворачивал Фаенону душу наизнанку колкими словами и не дающими спрятаться вопросами. - О чем Вы, профессор Анакса? - парень подошел к шкафу, забитому книгами с очень занятым видом, вспомнив, что нужно еще претворить в жизнь ложь о справочнике. - Вовсе ни от чего я не бегу. - Неужели? - стук каблуков позади казался мелкими камешками приближающейся лавины. - Тогда почему ты опять пришел сюда? Ко мне? Не ври. - прежде, чем Фаенон успел поясняюще взмахнуть найденной книгой, мужчина хлестко перебил его детские попытки перевести тему. - Разве я не учил тебя, что врать нужно только тогда, когда уверен, что сможешь обмануть? Нужно было тебя еще раз оставить на второй год, если ты еще это не понял. Фаенон знал это. Знал, что может обмануть кого угодно, но не Анаксагора и Аглаю, которые нежеланно друг на друга иногда похожи. Но все равно юлил, отводил глаза и вел себя иногда как ребенок, что не хочет идти на занятия. Хотя искренне хотел быть взрослее и обращения тоже как со взрослым, а с одним человеком - как с равным и, возможно, с партнером. А получалось как получалось. Неловко, глупо, осуждаемо. - Я... - горло сжалось, мешая словам нелепого оправдания сорваться с губ. На плечо опустилась рука, разворачивая к себе практически без усилий. Да и откуда силе взяться в тонких жилистых руках ученого? Фаенон же, ведомый, оборачивается практически сам, лишь почувствовав повелительное направление. Он сталкивается со спокойными голубо-серыми глазами, в которых видит свое испуганное лицо. - Кажется, сегодняшний разговор пройдет дольше, чем обычно. Идем. Ученый развернулся, хлестанув концами плаща по ногам Фаенона, и направился к выходу из библиотеки. Парень последовал за ним, ощущая себя провинившимся щенком. Впрочем, он таким и был - приползал к человеку, который ему ничего не должен, за заботой, сочувствием и вправлением мозгов. Они идут по хорошо знакомому обоим маршруту – за пределы учебного корпуса, мимо жилых помещений, сворачивают с главной дороги на незаметно притоптанную тропу вглубь лесов полиса – до поляны с широким и высоким деревом. Под ним у стелящихся над землею корней Анаксагор чертит на древесине знак зельем, отдаленно похожим на кровь. Линии загораются тревожно алым и гаснут, впитываясь, давая проявиться двери в личное место Анаксагора – его лабораторию и по совместительству дом. Быть может, тот похож на его дом в утраченной Клазомене, а быть может, отличается, чтобы не вызывать непрошенной ностальгии – Фаенон не знает, но и спросить язык не поворачивается. Рядом с Анаксагором у него в принципе плохо работает мозг, как бы тот не пытался ему его включить. Та же картина вырисовывается и сейчас: он стоит у двери, бегая взглядом по бардаку и не зная, куда деть руки – мнет плащ, вытирает об него потные ладони, теребит ремешок на шее. - Проходи. Мужчина гремит заварником, алхимической формулой подогревая воду в кувшине, приносит кружки, сахар, какую-то выпечку. Фаенон, присаживаясь на уже облюбованное им кресло, со смешком думает, что тот все же перенял что-то от своей ученицы – старается смягчить разговор чаепитием. Но сразу приходится встать и передвинуть еще одно поближе к столу – видимо, ученому ранее нужно было место для какого-то эксперимента. - Что за тараканы – мыслями то, что носится в твоей голове, у меня язык не повернется назвать – тревожат тебя на сей раз? Фаенон сжимается, стоит ему только услышать тон Анаксагора, но от дальнейших слов у него против воли расслабляются плечи и появляется слабая улыбка. Он опускает глаза и смотрит на прозрачные стенки заварника, где крупные листья медленно размокают, придавая кипятку успокаивающий светлый зеленый цвет и распространяя легкий ненавязчивый запах, часто улавливаемый от профессора. - Я не уверен, что именно я должен забирать ядро пламени Кефала. – слова вылетают сами по себе, без участия разума Фаенона, что сейчас сконцентрировался на экстракции травы в чайничке и постепенном падении чаинок на дно. – Я думаю – нет – я даже более чем уверен в обратном. Я – совершенно неподходящая кандидатура. - Пояснишь логику своих суждений? – Анаксагор выгибает бровь, складывает руки на груди и ждет, не торопит. Фаенон мнется, думает о своих аргументах, не приведи Керкес раскрыть свою беспомощность длиною в миллионы лет – будто на дебатах, а не на личном разговоре между ними. Как и обычно с Анаксагором – все разговоры как словесные драки (читай: избиения) или лекции, будто бы другого не дано. Он вспоминает разговор, что происходил много циклов назад, до жаркого 198, когда он начинал разочаровываться в своем пути, не видя смысла даже представать пред Аглаей. - Профессор, а какими бы доводами вы воспользовались бы, чтобы доказать, что не подходите для выполнения определенной работы? Учитывая, что ранее вы уме имели многократный печальный опыт данной работы. - Интересный вопрос. Дай мне минуту. – Анаксагор замолкает, трет подбородок – жест, который он скопировал у своего учителя – и начинает рассуждать вслух. – Исходя из условия задачи мне нужно, чтобы, во-первых, никто не узнал о моем промахе, и во-вторых, заткнул пасть так, чтобы больше и не думал предлагать подобное вновь. – Фаенон поперхивается воздухом, когда Анаксагор выставляет незнакомую ему ситуацию в таком, не слишком далеком от правды, свете. Профессор ухмыляется. Вместе с всплывающими в голове словами Фаенон формирует аргументы. Ему даже становится интересно, как ответит Анаксагор на свои же собственные аргументы и стиль ведения атаки . Он впадает в некий поток, что несет его словами Анаксы, а дальше уже тему подхватывает его мозг, и слова ложатся на язык сами. - Я бы указал, насколько это гиблое дело, если после многочисленных усердий оно не сдвинулось с места. - Я не уверен, что эпоха Зарождающейся Земли вообще наступит. Кто может подтвердить то, что эта затея увенчается успехом? Спустя многие годы, превратившиеся в тысячелетия, никто, даже титаны не могут пояснить, как именно замена одних на других должна помочь умирающему миру. Почему ради того, чтобы одни жили, другие должны исчезнуть из этого мира? В конце концов, как долго еще будет продолжаться перекладывание груза на чужие плечи? Действительно ли мир возрождается, или же все мы – лишь чужие воспоминания, действующие больше по чужой указке? Анаксагор задумчиво оперся подбородком на кулак, внимательно слушая своего ученика. Он не пытался перебить, хотя Фаенон чуть ли не нутром ощущал жар размышлений профессора, пылающий в его глазах. Кажется, будто он вновь, как в одном из циклов, вскочит с места, начнет что-то чертить на доске, а потом, расхохотавшись, исчезнет на долгие недели. - Потом надавил бы на то, чтобы оппонент сам занялся этим, а не делегировал кому-то. В первую очередь качественное выполнение этого дела важно для поручившего человека, а не для наемного работника. - Даже если допустить, что затея увенчается успехом, то для выполнения последних, самых важных штрихов нужен самый умелый, ответственный и надежный златиус. Разве можно доверить спасение мира мне, никчемному неудачнику, что не смог спасти даже свою родную деревню? Даже Вы кажетесь более подходящей кандидатурой. Мне до Вас далеко. Взять для сравнения хотя бы мой возраст – о ментальном возрасте Фаенон умалчивает, - и тот ничтожен в сравнении с Вашим. Я молчу о знаниях, которыми Вы обладаете. Или, взять того же Мидеймоса – наследный принц Кремноса, он не понаслышке знает об ответственности, он имеет представления о том, каким должен быть полис под его руководством. А что я? Как я могу повести за собою людей в новый мир, не являясь кем-то важным? - А потом припечатал бы тем, что у меня и без этого нахала дел по горло. - Я ведь самый обычный. Я всегда хотел вместо меча держать серп, косить не тварей черного течения, а пшеницу. Хотел стать торговцем артефактов, или их оценщиком – сами знаете, мне всегда была интересна артефакторика. Быть может, мне стоит пойти по велению сердца, как говорят Трибби, и выйти из этой безжалостной гонки за золотым мигом завтрашнего утра? И в новом мире никто не будет знать Фаенона - златиуса, полутитана, наследника Кефала, Спасителя из Элизии Эйсдес. Там я буду обычным гражданином Охемы, который приходит в восторг от старинных реликвий, сеет пшеницу, ругается с соседями или же ходит к ним на новоселье с пирогами. Там я буду не символом мира, а собой, Фаеноном из маленькой деревни на краю полиса. Фаенон заканчивает речь, ощущая сорвавшиеся, заскользившие по щекам соленые капли, сжимающееся тревожно горло. Он даже не думал, что откроет так много, не представлял даже, что невинные мечты его самого, еще не вплетенные в «желаю, чтобы мечты всех исполнились», будут так драть ему душу. Он искренне желает счастья для всех – он всем своим существом любит весь Амфореус, успевший выучить его от и до, успевший разочароваться в нем и все еще не прекратить испытывать к нему самые светлые чувства. Но он не может не задаваться вопросом, позволено ли ему тоже обрести счастье? Может ли он рассчитывать на то, что он тоже может допустить проявления своего эго? Может ли он…? - Не зря ты всегда был лучшим моим учеником, особенно на дебатах, Фаенон. – готового сорваться на позорный рыдающий плач парня выдергивают слова Анаксагора, лучащиеся довольством. Он поднимает голубые глаза, теряется в мягком – наверное, иллюзия – взгляде. Розово-серое марево дрожит полупрозрачной дымкой неведомых Фаенону мыслей. Анаксагор наливает чай и подталкивает ближе к нему чашку, в которую тот вцепляется, стараясь согреть пустоту в груди. – Ты не только грамотно обосновал свою позицию, особенно умело выставив вперед эмоциональную составляющую, но и посеял зерна сомнения в собеседнике. А также дал мне пищу для размышлений. Спасибо. Что, не привык к благодарностям от меня? – мужчина насмешливо выгибает бровь, смотря на ошарашенного ученика. Бывшего ученика, что стал совсем взрослым, раз уж смог начать думать сам, смог найти в себе силы хотя бы устно пойти против чьего-то решения. – Я не могу гарантировать, что смогу возродить мир. Аглая, Мидеймос, Трибби, Гиацина и многие другие люди – никто не может доказать это. Все мы одинаково беспомощны пред надвигающейся судьбой. Без исключений. Но у нас всегда остается выбор – смириться и ждать, пока катящийся на тебя валун размажет тебя в лепешку, разбить его, обогнуть, дождаться кого-то другого, чтобы тот тебя спас. На всех людей катятся валуны. Кто ты здесь? Ты помчишься спасать всех, даже зная, что ты можешь не успеть спасти кого-то, что можешь пострадать. Спроси у себя, если бы на меня постоянно катились бы валуны, разве ты остался бы в стороне? – Фаенон уже знает ответ. Он из раза в раз уносил бы Анаксу из-под них или разбивал бы камни. Он бы ни за что не отступил бы. – Сама твоя натура заставляет тебя бросаться вперед – на амбразуру, подставляя себя, лишь бы другим не было больно и плохо. Ты, сам того не ведая, взрастил в себе Спасителя, который готов отдать все, что у тебя есть, ради мира. Никто из упомянутых тобою златиусов не смог бы быть таким безнадежно добрым и любящим. Ты уже несешь на себе мир, подобно твоему предшественнику. – Фаенон даже не заметил, как чай остыл – пока Анаксагор не прервался, чтобы смочить горло и не подогрел его кратким заклинанием. Только тогда парень сделал первый глоток – горьковатого, обжигаающего глотку напитка. Слезы на его щеках уже высохли, он мог только вслушиваться в слова своего учителя, напитываясь ими, согреваясь, копя в своем сердце, чтобы запала хватило на долгие циклы вперед. – Я не хвалю тебя. В обычной ситуации я бы назвал тебя глупцом и посоветовал бы бросить это дело. но именно сейчас, на краю времени, ты именно такой, какой нужно. Ты не можешь быть другим, но и никто другой не мог бы занять твое место. И все же, только тебе решать, что ты сделаешь – сдашься, опустишь руки, не попробовав приложить даже малейших усилий, или же будешь стараться идти вперед, несмотря на возможные неудачи. - Профессор, я… - он не знает, что можно еще сказать. Мысли в голове метаются сумасшедшим потоком, то собирая предложения для того, чтобы отказаться от долга, то ли для того, чтобы выразить весь внутренний сумбур. - Фаенон. – короткий оклик привлекает его внимание. – Никто не может решать за тебя. Ты можешь спрашивать, уточнять, тренироваться – но ни за что не бери чужую волю на себя. Новый мир ждут все, но на испытании Кефала ты будешь один. И никто из тех, кто заставлял тебя или отговаривал не смогут тогда повлиять на его исход. Поэтому думай сам. - Спасибо, профессор Анакса. – Фаенон встает. Короткого разговора ему хватило, чтобы перевернуть все в душе в очередной раз. Сейчас ему хотелось бы лишь успокоиться. Он уже знал, что будет делать. Профессор отвечает ему небрежным кивком головы, продолжая потягивать чай. Равнодушный в своей доброте, он всегда заставлял Фаенона смотреть на многие вещи по-другому. Так и сейчас. Он даже не задумывался о том, что он просто не может жить иначе. Что его толкают вперед не долг, а его собственная натура и любовь к миру. Но Анаксагор кое в чем ошибается – кроме этого у него есть огромная ненависть, подпитываемая долгими циклами. Фаенон уходит. Больше он не заводит долгих разговоров с Анаксагором в этом цикле. Он тренируется, вспоминает, что все первые циклы, кроме спасения мира, у него была еще одна цель – убить разрушителя его деревни. И этой цели он готов посвятить весь цикл. Когда они остаются около Омута практически наедине с Похитителем Пламени – Анаксагор, ослабленный, отошел в сторону, но не опустил пистолет, продолжая прикрывать ему спину, остается практически незамеченным в пылу боя, который заканчивается непозволительно быстро. Фаенон ликует – он пронзает грудь Похитителя Пламени, но страдает от этого лишь он сам. Похититель пламени – Каослана – Фаенон – будто бы рад, он сбрасывает с себя бремя чужих надежд, перебрасывая со всего маху на хрустнувшую шею Фаенона, топя его миллионами циклов, тоннами воспоминаний и эмоций. Фаенона – Каослану – нового Похитителя Пламени пробирает заметной дрожью, его сознание, сливающееся в одно, пытается приспособиться к несвоему телу, отойти от закаменевшего от черного течения и истлевающей от времени одежды к молодому, пышущему еще не растраченной силой телу, облаченному в модные удобные одежды от Аглаи. - Фаенон? Или уже Похититель? – на плечо ложится рука. Профессор. Еще живой? Уже мертвый? Множественные версии Амфореуса перекрывают друг друга, пока в груди начинает копиться энергия будто бы бесконечно собираемых им ядер пламени. Циклы начинают наслаиваться друг на друга. В каком из циклов весь Амфореус был залит беспощадным солнечным светом из-за страха Аквилы пред черным течением? В 198, или же… в 22 569? А когда он смог вместе с Мидеем разрушить весь Кастум Кремнос до основания одной из разработок Анаксы? Когда он катился по радуге на каком-то странном приборе прямо в воду? Когда он..? - Еще… не знаю… - каждое слово дается через силу, голова гудит, а зрение то и дело теряет четкость. Ему в рот вливают какое-то зелье и понемногу мир начинает становиться на свои места, пускай теперь Фаенон знает, что черные разъедающие потоки – не то черное течение, о котором он знал раньше, а голубые достройки разрушенных конструкций – чертова голограмма. Он успевает заметить облегченное выражение на лице себя прошлого – и не удерживается от краткого мгновения зависти. – Профессор… Вы знали? - Догадывался. Только один златиус так трепетно относился ко мне. – Анаксагор все еще поддерживает его, но видно, что это дается ему с трудом – он подрагивает от тяжести Фаенона и его брони. Но рядом с омутом только они вдвоем – впервые за множество циклов. Так странно. Почему раньше Анаксагор не оставался с ним до конца? Почему уходил раньше? Быть может, дело в моменте, когда Похититель Пламени решил посетить Рощу первой и дотащил уже не дышащее тело до трона? – А теперь я жду рассказа. Не думаю, что на пороге разрушения мира, когда задумка Аглаи оказалась лишь шуткой титанов, что-то может измениться в худшую сторону от нашего диалога. - Профессор Анакса, а Вы как всегда. – Фаенон почти плачет от облегчения и тоски одновременно. Он вспоминает, как он не раз рассказывал ему о происходящем – как носитель памяти простого златиуса, так и в роли Похитителя. И вот, они все еще здесь. – Давайте присядем туда. – рука указывает на уголок, в котором он всегда ждал окончания этого цикла, будучи антагонистом саги златиусов. Теперь он сидит там не один. Каослана позволяет мужчине опереться о его плечо и повествует обо всем: о его первом цикле, о его последнем первом цикле как еще одного Фаенона – очередной возможной неучтенной ошибке, о его долгом приключении длиною в бесконечность, где сейчас они оба – лишь цифры в его сухой статистике, которые, он боится, перестанут вызывать хоть какие-то чувства. На последнее Анаксагор хмыкает. Он слушает, задавая уточняющие вопросы, пока разрушение не подбирается опасно близко к Омуту, вызывая все более громкие панические крики чаши. - Это скорее в моем стиле – считать людей, титанов и златиусов строчками книг и записями экспериментов. К тому же – помнишь, как ты прошлый, - рука с алыми отметинами указывает на поломанный меч, - Поднимал меня на руки и нес до трона Керкес? Тебе вовсе не надо было воскрешать меня для того, чтобы забрать ядро Керкес – ты и не забрал, оно все еще во мне поддерживает жизнь. Поддавшись сентиментальности или какому-то другому чувству, ты из цикла в цикл стараешься сохранить мне жизнь до конца. Я, правда, мешаю твоим благим намерениям. Так что не волнуйся о том, что твои эмоции остынут – они всегда будут гореть в тебе, просто из-за собранных тобою ядер пламени ты будешь терять из виду их существование. Но они всегда будут внутри тебя, прорываясь наружу поступками. - Профессор… - Фаенон вытер слезящиеся глаза. На языке вертелись слова о любви, которые он ни разу за миллион циклов ни в одной из своих ипостасей не смог произнести. Вместо них он сожалеюще бросил, - Если бы ты перерождался столько же, сколько я, ты бы уже покончил со всем этим. - Я бы с вероятностью в 80% уничтожил этот мир. Нам же нужно спасти его. А ты, – тонкий палец упирается Фаенону в лоб, заставляя перевести взгляд с подпаленных ладоней на собеседника, - именно то, что для этого нужно. Никто из знакомых мне людей не имел никогда столько глупой отваги и инфантильно доброго сердца, чтобы миллиарды лет нести в одиночку на своих плечах весь мир, а в груди – желания всех в нем. - Я-я… - парень заикается, его лицо краснеет от слов Анаксагора, от его до безумия красивой тонкой улыбки и теплого взгляда, где на розово-сером дне он видит свой силуэт. Он выпаливает, не успевая остановить глупости, сорвавшиеся с языка. – Почему ты так уверен в этом? - Потому что глупо было бы не знать своего лучшего ученика, который, однако, оказывается, из цикла в цикл не может окончить мой курс с первого раза. – слова о лучшем ученике отозвались одновременно и радостью от похвалы, и болью невзаимной привязанности, - И именно по этой причине я сделаю то, что делаешь обычно ты – глупость. - В смысле? Под недоуменным взглядом Фаенона Анаксагор встал и прошел к Омуту. Чаша выла женским голосом, ломающемся, будто с неисправной техникой, исходящей помехами. Каослана подскочил, вставая плечом к плечу с мужчиной, заглядывая через плечо на неспокойные воды. - Как именно ты прорываешь ткань мироздания? Покажи мне. - Но после этого цикл сразу же обновится, все сбросится, и Вы… - парень не договорил. Оба поняли, что и Анаксагор тоже растворится в ничто, собираясь по-старому новыми данными уже без воспоминаний этого цикла, без разговора с ним, без чего-то важного, чему оба пока не могли дать осязаемое название дабы не сломаться, не опустить руки в заведомо ложном пути стагнации. - Отбрось страх, Фаенон из Элизии Эйсдес. – Фаенон поднял голову, которую сам не заметил, как опустил. На него прямо, без страха во взгляде взирал Анаксагор. Руки его не дрожали – они были сурово сложены под грудью, а спина была привычно прямой – несгибаемой. Сколько раз Фаенон видел, как он горбится от боли, поднимая себя силой воли после экспериментов над самим собой – через силу выпрямляясь, не давая никому понять, что что-то не так, что где-то в грозном сильном дереве имеется червоточина. – Если я сказал показать, значит уверен в том, что последует. В конце концов, нехорошо все оставлять на своего ученика. Давай. – взгляд незаметно потеплел, когда костлявая рука аккуратно, едва ощутимо от отсутствия сил в ней, зарылась в белоснежные запыленные кудри, даря мимолетную подбадривающую ласку. Когда Фаенон поднял меч и серп, он не смотрел назад, но кожей ощущал пристальное внимание. Таким взглядом Анаксагор исследовал что-то, рассчитывал в уме схемы и размышлял, что делать. Парень хмыкнул от знакомых ощущений – будто бы они сейчас на простой тренировке в Роще, а он, подгоняемый молодостью и пылающий смущающим энтузиазмом, показывает новый прием или повторяет молитвы, после которого обязательно получит полноценную критику с указанием ошибок и разбором сложных мест. Он зажигает внутри себя пламя – костер, что жжет ему внутренности и перебегает по рукам к лезвию. Он шепчет заветную фразу, взмахивает мечом – рассекает потоки данных, что разъедаются черными с рыжим отливом квадратами, мир начинает знакомо расслаиваться, корежить. Но две фигуры посреди рушащегося мира остаются неизменными – Фаенон и Анаксагор. Ученый подходит к разлому ближе, смотрит, а потом хватается за ближайшее к нему ощутимое расслоение, обжигая руки, и шепчет что-то вроде молитв титанам. - Профессор..! – Фаенон дергается ближе, хватает за запястья, пытается оттащить, но не выходит. - Ты никогда не думал, что, если мы можем влиять на мир, используя молитвы титанам, то уже обладаем определенной властью в этом мире? И что теперь остается лишь вычислить код, с помощью которого скрытая от наших глаз часть мира станет подчиняться командам? – единственный глаз ученого горит энтузиазмом, он улыбается безумно – на пороге нового открытия, которое перевернет его и Фаенона мир с ног на голову. – Если ты пробираешься через время и пространство чистой силой, то я постараюсь разумом. Сейчас постарайся замедлить разрушение, мне нужно немного времени. - Хорошо, Анакса. – Фаенон сам не заметил, как перешел на более фамильярное обращение. Плечи расправились, он повернулся спиной к профессору, что продолжил что-то шептать себе под нос. Он ощутил, что теперь он вновь справляется не один с тех пор, как Кирена исчезла и была вынуждена умирать в бесконечной череде бедствий. Быть может, их миру и не понадобится никакой герой извне. Вонзив меч в пол, а серп подняв высоко верх, взволновав оставшуюся воду, сейчас активно испаряющуюся – все же и Гсиленса пала – Фаенон сосредоточился и стал поглощать черное течение – энергию разрушения, пожирающую сосредоточие данных Омута. Тело стало распирать от жара, по нему пошли трещины, струящиеся золотой кровью – тело еще не адаптировалось к силе, накопленной прошлым им, и сейчас сопротивлялось. Быть может, будь у него немного времени в месте между циклами – лживой проекции его деревни – он смог бы сделать все лучше. Сейчас же сознание знакомо шло волнами воспоминаний, эмоций, растворялось в бесконечной ярости. Но Фаенон улыбался, несмотря на боль. Сейчас, когда у него вновь зажглась надежда покончить с замыслом чертового Ликурга навсегда, он не может отступить. Поэтому, даже если он сгорит насовсем, он обязан дать Анаксагору все возможное время их меркнущего мира . - Фаенон. – спустя, будто бы столетие, в плечо вцепляется рука, тоже идущая трещинами, но пространство внутри мужчины мешалось – золото с космосом. Фаенон не видит – его глаза ослепли от собственного сияния, их выжгло, и сейчас он полагался только на слух и осязание, - Запомни слова, что я сейчас скажу. Ты должен запомнить их в точности, понял? Кивни. – Фаенон, чувствуя хруст собственной плоти, кивает. А после он слышит напев, который ложится под молитвы, слова, похожие на последние слова Кирены. - Aditus permitte. Spatium rumpe. Semitam aperi. Existentiam cela. Activa. Ты должен произнести их, вкладывая силу и намерение, когда появится путешественник за пределами мира и тот цикл подойдет к концу. Не раньше! Запомни, Фаенон! Последние слова Анаксагора смазывались неразборчивым зовом, треща помехами. Ощущение ладони на плече то пропадало, то появлялось, пока не исчезло насовсем под тихий шепот практически в ухо: «Теперь отпускай». И Фаенон отпустил. Из рук выскользнули меч с серпом, когда он начал проваливаться куда-то вниз-вверх, проскальзывая в сон и на иной слой бытия – его родную деревню. Спустя время Фаенон открыл глаза. Те, необратимо сожженные слишком сильной концентрацией энергии разрушения, не видели больше ничего, только темноту. На пробу он встал, ощущая бьющие по бокам колосья пшеницы, слыша ветер и шелест травы. Постороннего присутствия он не ощущал. - Профессор Анакса? Анаксагор? – крик Фаенона остался без ответа. Он звал и звал, пока не охрипло горло. Он шел вперед и спотыкался, непривычный к постоянному мраку, ощущая, будто бы свет действительно покинул его навсегда – хотя нужно было просто дождаться нового цикла, где он пронзит клинком самого себя, чтобы продолжить путь. – Ладно. Наверное, мы с Вами встретимся позже. Быть может, в новом цикле Вы будете помнить прошлый. И тогда придумаете способ со всем разобраться. Фаенон уверился в этих словах настолько, что, несмотря на засевшие в груди сомнения, продолжал надеяться и ждать, повторяя их перед сном. Он дождался перезапуска мира – и, право слово, никогда он не ощущал такого нестерпимого ожидания начала. Первыми звуками нового цикла оказались крики геозавров – видимо, его выбросило где-то рядом с загоном. - Ты что тут забыл, парень? Эй? – по плечу похлопала рука, пахнущая кремнеземом и кожей, - Ты в нор… Оу, понятно. Давай руку, я помогу тебе пройти на базар. Сейчас у нас гостят люди из Сумеречного Двора, подлатают тебя. Фаенон не сопротивлялся. Он протянул ладонь, за которую тут же потянули его вверх, немного удивляясь росту. Фаенон знает, что за время, проведенное в иллюзии его деревни он вырос – как бывает всегда, тело старается сформировать более объемный сосуд для энергии разрушения, что сказывается на его размерах. Болтливый мужчина ведет его под руку, иногда забывая указывать о наличии ступеней – благо, что по этим дорогам Каослана ходил бесчисленное множество раз. Фаенон молчит. Он знает, что в самом начале еще не было никакого Анаксагора, поэтому спрашивать бесполезно. Ему нужно подождать еще несколько десятков лет, прежде чем тот родится на свет. А потом еще немного, пока учитель не сможет говорить. Спустя долгие года в роли слепого бродяги, который скитался по Охеме – центр всех новостей, он решает спросить об Анаксагоре. - Дяденька, да Вы странный. Слепой, а можете описать даже цвет глаз. – звонкий детский голос Цифер бьет по ушам, но отдается радостью встречи, когда он, цепко ухватив ее за запястье и протягивая деньги, попросил найти одного человека. – Но ладно, это не мои секреты. Плата принята, а значит я выполню твое заданьице. Жди вестей, дядь! Воровка исчезает, чтобы злой появиться спустя месяц. Она кидает ему золотые монеты в ноги, те звенят несбывшимися надеждами и отчаянием, когда на него кричат. - Дядь! Да ты издеваться вздумал! Нет никакого Анаксагора! Есть много людей с бирюзовыми волосами, взять даже ту заучку из Рощи – Уранию. Но ни одного человека с такими глазами! Где ты вообще умудрился взять это описание?! Каослана немеет. Он сидит в ступоре настолько долго, что Цифер, устав кричать, уходит. Она приходит вновь позже, неся на себе запах цветов и смерти. - Я спросила у Кастории. Она имеет дело с мертвыми. Но она не встречала такой души. Дядь, ты точно не выдумал этого своего Анаксагора? - …Точно. – голос хрипит. Он не сразу понимает, что за капли падают на его огрубевшие руки, смазывая пыль с них в грязь. Ему больно, что он вновь один. Но он старается взять себя в руки, вернуть себе веру в то, что они встретятся в следующем цикле. Или, что он найдет его в этом сам. Поэтому он вновь ждет – на этот раз другого златиуса. Стоит ему услышать свой голос, задорно кричащий стихотворения на площади, Каослана подрывается, бредет на звук, распихивая людей, которые вначале огрызаются, а потом, узнав в нем по росту и пропыленному балахону слепого сумасшедшего, замолкают и отступают. Он тянет руку вперед, встречая руку Фаенона. Тот обеспокоенно интересуется, все ли в порядке. Каослана приподнимает капюшон, улыбаясь, заставляя юного себя замолчать, а потом формирует серп, вкладывает в свои-чужие руки и, не давая другой версии опомниться, пронзает грудь. У него нет времени сидеть и ждать. Он должен отыскать Анаксагора. С привыканием к новому телу как-нибудь справится. Под крики ужаса вокруг его изломанное разрушением тело растворяется золотыми песчинками, скрывая секрет похожих лиц, пока сознание рывком переносится в новый сосуд, синтезируясь с другим в одно целое. Его новое тело покачивает, он падает на колени, раздраженный светом, звуками и вновь перестраивающимися структурами. В себя он приходит спустя месяц. Он вскакивает, смотрит на обеспокоенных врачей – здравствуй, Гиацина – и те заваливают его вопросами о самочувствии. Он отвечает на все честно, а потом спрашивает, не знают ли они Анаксагора. Получив отрицательный ответ, он ложится в постель и говорит, что хочет побыть один. Он просматривает свои воспоминания. В этом цикле его учителем действительно был не Анаксагор. Фаенон этого цикла даже не слышал о таком ученом, но на задворках сознания у него оставалась навязчивая идея кого-то найти. Ночью, когда Мехагелиос все так же освещает ложным сиянием Охему, Каослана выскальзывает из покоев и бродит по миру. Он обходит все существующие полисы, пока не подходит время разрушения мира. Он оказывается в Элизии Эйсдес и ждет. Потом ждет еще несколько сотен лет и вновь бродит по Амфореусу. Он ищет следы безумного ученого, слухи о наглеце с бирюзовыми волосами, но все без толку. Он ищет несколько циклов, чуть ли не роет носом землю, пока однажды, смотря на горящую Рощу, не садится наземь. Каослана плачет. Он действительно остался один. Кирена помогла ему открыть правду о мире и найти путь, где он мог продолжить нести это знание и сопротивляться планам Ликурга. Анаксагор подарил ему надежду на завершение этого бесконечного ужаса, оставил заветные слова, инструкцию. Оба златиуса, что были подпорками в его путешествии, покинули его. Он не знал, что с ними, как они. Но Кирену он хотя бы встречал – каждый цикл он убивал ее своими собственными руками. В первом цикле без профессора, Фаенон убил ее, когда прозрел. В одном из странствий он наткнулся на нее и смотря прямо в непонимающие глаза, пронзил грудь клинком. Цифер, на глазах которой это произошло, тут же умчалась с ее телом и доложила Аглае, что Фаенон сошел с ума. На него весь цикл велась охота, он не раз сражался с Мидеймосом, рвал следящие нити Аглаи, отпугивал Триббиос. Он долгие циклы был без них, но они оба не оставляли его ни на миг. Кирена навечно отпечатывалась главным сожалением обреченной деревни, а Анаксагор, отсутствуя в каждом последующем цикле, все равно не покидал мыслей ни одного из Фаенонов. Каослана после слияния с другим собой все явнее замечал, что что-то в мире изменилось, перестроилось. После исчезновения Анаксагора ни один из новых рождающихся и взрослеющих Фаенонов не имел багажа прошлых жизней, входя в каждый новый цикл чистым листом. А еще одно изменение Каослана заметил не сам – его чуть ли не носом ткнули в него Мидеймос и Фаенон, ведущие разговор на руинах Каструма Кремноса после возвращения ядра Никадора. - Почему ты вечно оглядываешься, Спаситель? – знакомое прозвище успешно привлекает внимание обоих блондинов. – Неужели настолько боишься тварей черного течения? - А тебе только бы подколоть, Мидей. – Фаенон фыркает, перепрыгивая вслед за другом через завалы, но перестает оглядываться и вслушиваться во что-то непонятное хотя бы на время. - Нет, Спаситель, ты действительно все больше отвлекаешься на какие-то свои мысли. Особенно в Роще. Неужто до тебя пытается достучаться Керкес, видя твои жалкие потуги в науки? - Тогда ей следовало обратить свой взор на тебя и твои результаты в математике. – Фаенон уворачивается от кулака товарища, чуть задевая колонну плечом, оставляя на одеждах белый след. Неподалеку лежит груда индиголитов, которых называли одушевленной сталью. Каослана отдаленно находит в этом смысл – цвет этого металла напоминает ему цвет людей в осколках воспоминаний, - На самом деле, не ты один стал это подмечать. Аглая и Триббиос тоже обеспокоены этим. А я… я будто бы кого-то жду. – Каослану прошибает током. Он придвигается ближе, идет по балке бесшумной тенью, вслушивается. – Особенно невыносимо, даже как-то… тоскливо? – мне становится в Роще. Я прохожу мимо стеллажей с книгами, беру какую-нибудь и хочу что-то сказать. И не понимаю, кому даже. Кому было бы интересно «Пособие по геозаврам», кроме их загонщиков? - Уверен, что в мире определенно водились бы подобные чудаки. Ты, например. У тебя хоть остались деньги после того, как ты приобрел игрушку геозавра, hks? - Конечно, остались! – Фаенон злится, бросается к Мидею, чтобы намылить тому шею, но тот уворачивается, отступая в коридор и распаляя парня еще больше насмешливой улыбкой. Каослана более не следил за тем, куда направились друзья. Он замер, обдумывая несостыковки. Ему никогда не нравились геозавры – не более, чем химеры или люди. Их любил Анаксагор. Так почему его клон теперь подцепил от исчезнувшего ученого эту особенность? Почему Каослане кажется, что подсознательно Фаенон ищет его, копируя чужие привычки? Впрочем, он вряд ли сможет сам найти ответы на эти вопросы. Сейчас же ему нужно было взять себя в руки и продолжить собирать ядра пламени, нужно дождаться путешественника и стараться не опустить руки. Это было сложно. И особенно невыносимо, когда его воспоминания сливались с Фаеноном, и все больше циклов он проводил без Анаксагора. Казалось, он забудет его скоро и вовсе. А потом он встречает путешественников из другого мира – Келлуса и Дань Хэна. Как и говорили Кирена с Анаксагором. От понимания, что конец уже близок, сердце заходится в бешеном ритме. Каослана прикладывает руку к груди – черной дыре, в которой, казалось, должны были быть похоронены все чувства. Но нет – надежда все еще теплится, а огонь ненависти горит ярче всего. Каослана ждет, когда златиусы соберут еще ядра. Он с нетерпением наблюдает, как Мидеймос сражается с Никадором, оценивает боевые навыки новоприбывших, совершенно забывая о себе. А еще как-то упускает из виду тот факт, что Анаксагор в этом цикле почему-то жив. Поэтому, услышав разговор Аглаи и Трибби, где первая выразила надежду на то, что безумный ученый выживет и не забудет прихватить ядро Керкес, Каослана замирает на мгновение, чтобы тут же рвануть в Рощу – туда, куда он старался не заглядывать, давая черному течению там полную волю разрушения. Кайослана не успевает. Но почему же он не успел сейчас? Ведь до полного разрушения еще много времени, он мог узнать о его существовании здесь раньше. Но его профессор сейчас сидит мертвым грузом на троне Керкес, опять принеся себя в жертву, как во многих циклах до. Позади раздаются шаги, голоса. Но Кайослана не может разобрать, что они говорят: в ушах лишь неприятный шум черного течения, что ныне бурлит в его теле вместе с космическим мраком, прерываемым вкраплениями золотой крови. Он в миллионный, наверное, раз размышляет, где на этот раз он допустил ошибку. Почему он не смог найти Анаксу среди бесчисленных коридоров и ответвлений Рощи быстрее, чтобы наконец успеть уберечь его, обсудить все, что накопилось, что будет дальше – после загадочных слов и его долгого исчезновения. - Уходите! - Кайослана почти рычит в сторону таких же как и он неуспевших. Маска искажает его голос, так что он не боится быть узнанным Касторией и профессором Трианной. Он хочет остаться один. Хочет уничтожить себя за то, что охладел настолько, что перестал надеяться его увидеть. Сейчас он как никогда ненавидит Фаенона из этого цикла – у того был профессор, он мог с ним видеться, трогать, разговаривать. И так легко упустить его жизнь из рук – кажется непозволительным грехом. Местный – юный и необтесанный мальчишка храбрится, гневается и бросается на него. Каослане не нужно много времени, чтобы одним взмахом меча откинуть его назад. Сейчас он, утомленный временем, разрушенный ожиданием, не думает – он бросается в гневе на самого себя, будто это может ему помочь. А это поможет – он вновь ощутит профессора, увидит его своими-чужими глазами, вноь услышит легкий чайный аромат под тяжелыми запахами алхимии. Каослана повелительно указывает на Касторию – в ее сторону бросается сотканный из небытия фантом, пока сам Похититель Пламени медленно, нехотя отходит от трона, где лежит пустое мертвое тело. Стоит ему замедлиться, доставая лунный серп, его грудь пронзают – он видит тонкую руку, а потом ощущает волну разъедающего газа, разбивающего его и мир вокруг на осколки, что будто кислотой проходится по всем соприкасающимся структурам тела. Он делает рывок вперед, дрожит и не может ничего сказать. Анаксагор стоит, шатаясь, из его полностью покрасневшего глаза течет ихор, но ученый лишь усмехается. - Профессор! – обрадованный крик нового Фаенона будто рушит сковывающие их цепи, когда Каослана бросается к Анаксе, а тот – к нему. За краткое мгновение вместе, соприкосновение ружья и серпа, пересечение взглядов, Каослана теряет энергию и представление о том, что происходит. - Давно не виделись, Каослана. Извини, но мне придется тебя немного обокрасть. – звенящий противный звук мешает слышать посторонним тихие слова, но блондин впитывает их, не в силах насытиться пребыванием с ним. – Ты еще помнишь слова, верно? – Каослану хватает лишь на едва заметный кивок головой, не более. Но профессору хватает. Он улыбается, усиливает напор и отбрасывает себя к златиусам и путешественнику. Его ловит Фаенон. Каослану начинает засасывать во врата, пока он рвется к нему, несмотря на путы Кастории – к заваливающейся на бок фигуре, читая по губам «встретимся перед концом». Разделяя их, врата схлопываются. Парня вышвыривает неподалеку от Стиксии, он узнает черные, будто пропитанные ядом воды. Он садится на одно из уцелевших укреплений. Теперь ему не нужно торопиться. Теперь профессор снова с ним, теперь он может помочь ему дойти до конца – стоит только дождаться. Каослана сразу понял, о каком конце говорил Анаксагор – о конце этой симуляции, о выходе Ликурга на сцену для новых насмешек и перезапуска. Поэтому он затихает – кружит неподалеку, чтобы не сорвать план профессора, нечаянно потревожив нити Аглаи, наблюдает, но не вмешивается. А потом, слыша за пределами Охемы о совершившейся казни ученого, он вновь срывается. Опять теряет ориентир, падает в беспросветную тьму настолько глубоко, что вокруг него от ярости начинают дрожать структуры. Он выплескивает самый яростный, неудержимый гнев на созданий черного течения, а потом и на златиусов – уже утихший, но не менее мрачный. Каолсана бредет на закате мира к Омуту уже не зная, зачем. Он по выработанной привычке забирает ядра, впитывает их в себя, и движется к Фаенону слишком медленно – позволяя сорвать с себя маску, встретиться лицом к лицу с разрушенной иллюзией на жизнь. Сознание перетекает вновь рывками. Он впитывает старым сознанием новый цикл со стороны, впиваясь особенно обостренно в моменты, где есть Анаксагор, пока тело распирает от энергии ядер. Каослана видит будто бы свой первый цикл – первый цикл его как ошибки в системе, что долгие тысячелетия думала о том, что именно титаны сотворили этот мир. Он видит хмурого ученого, к которому его отправляют учиться, ощущает поглаживания по голове, разговоры, разбитые колбы и оплеухи. А одно, недавнее, впивается в голову до боли четко. Свежее, все еще пестрящее многообразием ощущений – тактильных, зрительных, обонятельных, слуховых. Там Анаксагор разговаривает с ним в его доме. Мужчина стоит почти впритык к нему – Каослана впитывает из этого осколка памяти запах холода, разлагающейся плоти и сладости, которой ранее угостила Анаксагора одна девчонка на площади. Кроме того, он ощущает, как заполошно билось собственное сердце, немели и кололи одновременно ноги, а руки потели. Тогда он ждал чего-то непонятного – признания, уже занесенного в верх списка желаний Каосланы. Но реальность била в спину не хуже профессора. - Фаенон. Нет, Каослана. – мужчина хмыкает весело, щуря глаз, когда видит красное непонимающее лицо юнца, и не дает ему и рта раскрыть, - Потом ты все поймешь. А сейчас просто послушай. В окончании всего ты найдешь способ добраться до Разрушения. Ключ я тебе передал давно. Тебе останется поразмыслить над одной загадкой: что придется по нраву воплощению Разрушения? – тогда Фаенон думал, что Анаксагор говорит о Мидеймосе, и не понимал, зачем его искать. Сейчас понимает Каослана, видя послание, которое ученый хотел передать ему любым возможным способом. – Говоря же о моем исчезновении… Если один из винтиков пропадает бесследно, хозяин игрушки ищет замену, когда замечает пропажу. Поэтому иногда нужно самому поменять деталь на другую, когда хозяин отвлекается. Одну старую шестеренку, правда, уже вернули на место. Фаенон из прошлого времени теряет смысл так же быстро, как его улавливает Каослана сейчас. Только теперь он понимает, зачем ему нужно было дождаться путешественника из другого мира – заполнить брешь, созданную его личным исчезновением. Поэтому Каослана улыбается облегченно, когда Келлус соглашается ему помочь. Он берет серп и меч, складывает печать и шепчет, напитывая оружие и самого себя силой. - Aditus permitte! Оружие в руках звенит, особенно – лунная коса. Собранные ядра Таланта резонируют, будто впиваясь во что-то, вцепляясь в структуру еще неизвестного ему. - Spatium rumpe! Каослана делает лишь один взмах – пространство разрывается, но не как обычно – дальше, глубже, будто сквозь несколько сотен измерений. Голоса позади исчезают, оцифровываясь в новый цикл, когда он наблюдает за ихором, что течет впереди. Он ярче, горячее, чем его собственная золотая кровь, он бурлит непокорной лавой, разъедает пространство и – указывает ему путь. - Semitam aperi. Каослана перешагивает через идущее рваными волнами пространство, ступает на мертвую землю, задыхается от отсутствия кислорода. Мгновение медлит, привыкая, а потом бросается вперед – туда, где виден огромный силуэт темнокожего мужчины – его своеобразного прародителя. - Existentiam cela. В его сторону вываливается с обрыва то ли полчище монстров, то ли скопление неудачных бракованных златиусов, не вышедших в свет из-за дефектов – Каослана не знает, не видит их достаточно четко. Жар вокруг знакомо выжигает ему глаза, он даже сам не замечает, как золотые прожилки в них начинают преобладать настолько, что вскоре затмевают солнцем голубое небо. В голове крутятся слова Анаксагора. Что может порадовать Разрушение? Как можно заставить запомнить его, никчемную иллюзию существования, строчку кода? Что он может сделать такого, что не смог бы никто? Ответ приходит сам собой, со следующим словом, когда он ощущает, как ядра пламени в нем начинают объединение, меняя все его тело вновь, расширяя его до треска тканей. - Activa. Он чувствует. Он яростью Никадора рвет тварей, превращающихся в размытое ничто перед ним. Он неудержимой волной Фагусы сметает их со своего пути. С ловкостью заядлого воришки Загрея он уворачивается от ударов, а от последствий тех, что не получилось – призмой небесного огня Аквилы избавляется. Он держит сознание в узде Мнестии, направленное гласом разума Керкес и действующее по какому-то внутреннему приказу Таланта. Он сеет смерть и разрушение Танатос, вдавливая тварей в землю титаническим весом Геориоса. Он сокращает между собой и Нануком расстояние вратами Янус, движет себя вперед по шкале Оронис. Он выступает вперед от лица мира Кефала, несет на се бе неподъемную ношу. В конце – самом начале пути среди бескрайнего космоса он сжигает себя, свою вновь изменившуюся оболочку, летит неизвестно сколько времени вперед – и оставляет жалкий след на щеке Эона. Каослана затухает, разочарованный собой, он мысленно приносит всем извинения и, растворяясь в пространстве, он не замечает смягчившегося взгляда высшего создания.