наравне с тобой

Удивительно, как мало поменялась жизнь Наои с тех пор, как он стал главой клана. Ему был двадцать один год, а ощущалось так, словно он правил всю жизнь, с самого появления на свет. Наоя не без самодовольства думал, что оно и неудивительно — разве был в этом поганом клане человек, лучше подходящий на роль главы, чем он?  Склонённые головы ему нравились. Подрагивающие коленки у новеньких служанок тоже ему нравились, как и подобострастные взгляды с покорным почтением в голосах. Наоя любил свою власть. Любил стоять на вершине иерархии, прекрасно зная, что он лучше, что он сильнее и красивее, что тело его совершеннее, а разум точнее. Кто-то бы назвал его одиноким — Наою же полностью устраивала его изоляция от нищестоящих. Он не хотел их компании, не хотел их внимания: мнение тех, кто слабее, его не интересовало.  Просыпаясь, он смотрел в потолок и чувствовал, как мерно и сильно бьется в груди сердце. Шагая по поместью, он знал, что его боятся и страхом этим упивался. Вдыхая горный воздух, он знал, что находится на вершине этого мира — физически и морально. Закрывая сёдзи своей спальни, Наоя опускался на колени.

***

— Ты долго, — роняет небрежно Тоджи. Сидящий в углу, на футоне, в тени, до которой не достает солнечный свет — Наоя не сразу его замечает, а когда замечает, то не понимает, что испытывает.  Вид Тоджи стал внушать ему противоречивые чувства. На первом плане, безусловно, остается восторг, такой же, как в глубоком детстве… С другой стороны — Наоя тянется вытереть потеющие ладони о хакама, с трудом держась неподвижно, слово беспокойный ребенок. У Дзенинов всегда умиротворенно: тишину спальни разбавляет лишь далекое пение птиц.  — Были дела, — бросает в ответ, остановившись.  Тоджи не сводит с него взгляд. Он не изменяет себе: кимоно сползает с широких плеч, тело расслабленно — сытый хищник, притаившийся в густой тени. Он смотрит тяжело, нагнетающе, словно вот-вот набросится и повалит на пол, играючи придавив тяжелым телом. Наое под этим взглядом вновь чувствует себя юным. В худшем смысле этого слова: слабым и беззащитным, как в те времена, когда его каждый день проверяли на прочность, решая, достоин ли он титула главы клана. Тоджи тоже его проверяет: взглядом, словом, действием.  — Подойди, — говорит он и опять: Наоя самому себе кажется провинившимся ребенком. Он слушается, оказываясь от Тоджи на расстоянии вытянутой руки, и смотрит сверху-вниз, отчетливо осознавая, что это ничего не значит: власть совсем не в его руках. — Еще ближе. Тоджи раздвигает ноги, позволяя встать между ними. Он лениво приподнимается, напрягая сильные, толстые мышцы; темные волосы падают на холодные глаза, а рукой — большой и грубой — он накрывает бедро Наои, сжимая до боли: Наоя не двигается и не пытается уклониться.  — Ты избегал меня? — небрежно спрашивает Тоджи. Его ладонь, наигравшись с бедром, скользит на ягодицу. — Нет, — Наоя сглатывает, не зная, куда деть руки и глаза: на Тоджи смотреть слишком унизительно. Тоджи улыбается. — Хорошо, — сквозь тонкие хакама Наоя чувствует, как ногти оставляют следы на его заднице. — Опустись на колени. Он падает на пол, словно только этого и ждал. На коленях перед Тоджи находится привычнее и спокойнее: Наоя беспрепятственно позволяет обхватить свою челюсть и сжать, надувая губы, словно у него совсем нет гордости. Он опускает взгляд меж чужих ног, отмечая крепнущий член.  На самом деле, гордости у Наои полно. Он бы убил любого, кто бы попробовал всунуть член ему в рот — жестоко и мучительно, показывая, что Наоя не дает, он берет.  — Открой. Наоя открывает.  От голоса Тоджи в животе у него завязывается узел. В свежекрашеные волосы зарывается рука: Тоджи грубо натягивает их у корней и дергает туда, куда ему хочется — на себя, в пах, где пульсирует и твердеет член. Наоя через ткань чувствует его плотный, тяжелый запах: он не уйдет и через несколько часов — Наоя будет думать о нем до конца дня и всю ночь, пока не заснет с унизительной влагой между ног. — Вытащи мой член, — лениво приказывает Тоджи, откидываясь на футоне. Кимоно натягивается на его плечах, закрывает широкую грудь… Когда Наоя тянется к полам, Тоджи качает качает головой и утыкает его лицо себе в бедро. — Без рук.  — Ты… — вспыхивает Наоя, запальчиво поднимая взгляд из-под растрепанной челки, пока не осекается и не замолкает. Он не знает, чего ему хочется больше: истерично раскричаться или уйти, перестав так позорить себя. Наоя выбирает потянуть зубами за слабый узел оби и дернуть на себя. Тоджи под кимоно голый: снизу литые мышцы выглядят особенно подавляюще. Наоя сглатывает и на секунду утыкается ему во внутреннюю сторону бедра, в близости от твердого члена, чтобы собраться с силами. Челюсть после прошлого раза ныла еще два дня — про тело и говорить не стоило. Тоджи нравилось причинять ему боль: он говорил, что, страдая, Наоя ему казался красивее.  Добрых слов от Тоджи редко услышишь, поэтому Наоя хватается за крошки, как оголодавший ребенок-беспризорник.  — Не ной, — Тоджи дважды хлопает его по щеке, приводя в себя. — Разве тебе не нравится? Открой рот, сучка.  — Замолчи, — Наоя легонько стискивает зубы на чужом бедре, не осмеливаясь причинять настоящей боли — за такое его могут и ударить, а злить Тоджи он не любил. Конечно, было больно и обидно, но главное в другом: Наоя хочет стоять за спиной Тоджи, а не быть тем, на кого направлено лезвие клинка.  В своем поражении Наоя не сомневается. Захоти Тоджи, он бы убил Наою тысячи раз во время их спаррингов — Наоя столько стоял на коленях, избитый, что теперь не может и сосчитать.  Он послушно открывает рот и на пробу лижет первый раз. На языке растекается солоноватый привкус, кожа там шелковая, бархатистая; Наоя зарывается языком в уздечку, ловя громкий выдох сверху, и насаживается глубже. Плечи затекают от неудобной позы: руки добровольно сцеплены за спиной, чтобы он и не подумал попытаться использовать их. Волосы падают на глаза. — Глубже, ну давай, — Тоджи откидывается на локти, шире раздвигая ноги, и слегка подкидывает бедра: намекает, что если Наоя не постарается как следует сам, Тоджи просто грубо возьмет его в рот, не слушая протесты, как делает обычно. Наоя, испугавшись, лишь чудом не смыкает зубы. — Заглатывай, сучка. Член у Тоджи большой. Наоя ни разу не смог взять его целиком: вечно задыхался, едва дойдя до середины, и ни разу не смог заставить себя проглотить сперму, как бы ни пытался. Тоджи как-то спросил его, предпочел бы он ее глотать или соскребать с кожи, и с тех пор кончал исключительно Наое на лицо. (Тоджи говорил, что ему нравится его лицо. «Слезы смотрятся очень красиво»). Рука оттягивает волосы у макушки — Тоджи с жадностью вглядывается в то, как Наоя заглатывает его член, отказываясь поднимать взгляд. Кожа пылает от злости и смутного смущения: Наоя никогда не стыдился себя, просто… Сосать, даже у Тоджи — довольно деликатно. Кто-то, увидев это, мог бы подумать, что Наое нравятся мужчины. Наое не нравятся мужчины. Право Тоджи трахать его естественно, как власть любого победителя над проигравшим, власть сильного над слабым — разве можно отрицать, что Тоджи сильнейший? Слабый не имел права голоса или выбора. Если в клане и было одно-единственное правило, которое в себя намертво вплел Наоя, это оно.  — Да, вот так, — одобрительно бормочет Тоджи. Его ладонь лежит сверху, как дамоклов меч, готовая надавить или причинить боль, если Наоя отступится. — Такой идеальный рот. Тебя бы любили, если бы ты чаще молчал, как сейчас.  Наоя мычит, стремясь показать недовольство и тут же понимая, что выглядит слишком жалко — разве мог он возмущаться, сидя на коленях с членом во рту? Челюсть уже сводит от того, как старательно он прячет зубы. Закрывая глаза и осторожно вдыхая через нос, Наоя продвигается дальше: толстый член Тоджи наполняет рот и касается стенок горла. Язык кружится вокруг, усердно вылизывая головку, и слюна стекает с уголка рта. Глаза слезятся. Наоя ненавидит это.  Когда он перестает двигаться на секунду, отчаянно пытаясь не пролить слез, Тоджи напоминает о себе: — Продолжай, ну, — давит на затылок, а затем смеется, большим пальцем собирая соленую влагу с ресничек. — Детка, поплачь. Твои шлюшьи глаза красивее, когда ты плачешь.  Наоя не знает, почему это сподвигает его двигать головой быстрее и брать член глубже. Рука Тоджи на голове большая и теплая, накрывает всю макушку и напоминает о детстве, в котором Тоджи иногда трепал его по голове: Наоя бережно хранит эти воспоминания. Он помнит все, что делает Тоджи, приятное или неприятное — а с Тоджи второго было больше.  Язык обводит каждую венку. Наоя методично водит ртом, поднимаясь до головки и насаживаясь чуть дальше середины — на большее он не осмеливается, зная, что не умеет брать глубоко в глотку. Это закончится слезами и рвотой, а Наоя не хочет опуститься в глазах Тоджи еще сильнее. Тоджи крутит его волосы в руках, тяжело дыша. Мышцы его живота и груди мелко вздымаются и опускаются: тело настолько идеальное, что Наоя, однажды посмотрев, не может оторвать взгляд. — Смотри на меня, сучка. Да, вот так. Кто еще может выглядеть так красиво, беря в рот? Только ты, детка, бери глубже, послюнявь мне член… Держи руки за спиной, тупица. Используй рот. Наоя пытается. Он дергается, когда Тоджи грубо теребит пирсинг в ухе, царапая нежную кожу ногтями, но продолжает двигаться, отчаянно стараясь довести Тоджи до оргазма. Как правило, если хорошо удовлетворить его ртом, он был добрее и даже мог отплатить Наое тем же — его язык Наоя любил до дрожи. Он тут же жалеет о своем решении пойти до конца, когда нос касается лобка, а горло заполнено, забито так, что Наоя не может дышать. Наоя жмурится, судорожно сглатывая несколько раз, отчего Тоджи гортанно стонет сверху. Не помогает — Наоя хочет раскашляться от слюны, попавшей не туда, а с членом в горле это довольно сложно.  — Что, подавился? — сочувствующе спрашивает Тоджи, хлопая его по щеке, когда Наоя жалко кашляет и громко пытается восстановить дыхание. Влажный, истекающий его же слюной член шлепает Наою по пылающей щеке, намекая на продолжение. — Я могу тебе помочь, знаешь.  — Не надо, — вскидывается Наоя, но уже поздно. На этот раз хватка в волосах по-настоящему болезненная. Тоджи даже не встает — лишь лениво раздвигает ноги и повелительной хваткой насаживает Наою обратно, за волосы водя его голову туда и обратно в темпе гораздо быстрее того, что был раньше. Его рука почти целиком накрывает макушку.  Это больно. Наоя беспомощно упирается Тоджи в бедра, чтобы не упасть, и позволяет овладевать собой в самой унизительной манере. Его ногти впиваются в чужую кожу, колени болят, челюсть ноет — Наоя с ужасом думает, что вот-вот заплачет, если Тоджи не кончит. Наоя не хочет плакать — просто член его душит, а без воздуха ему становится невыносимо.  «Остановись, остановись, остановись» — с каждым толчком мысль лишь одна. Тоджи всегда так делал: ставил невыполнимые задачи, зная, что Наоя не справится, а следом же наказывал его за это. Наое хотелось убить кого-то, чтобы выпустить пар, каждый раз когда Тоджи относился к нему несправедливо — он ведь не мог убить самого Тоджи, верно? Все упиралось в то, что Наоя слабее. Поэтому он становится на колени. Поэтому он раздвигает ноги. Поэтому его трахают в рот, хватая за волосы, как шлюху.  — Оближи, — Тоджи пару раз рвано толкается, пока с силой не оттаскивает Наою от члена и не утыкает его лицом ниже. Наоя слюняво облизывает яйца, тычаясь в них носом, пока Тоджи размашисто дрочит: влажный блестящий член пару раз исчезает в его большой мозолистой руке, пока он вдруг не стонет.  Наоя не успевает среагировать. Сперма заливает его язык, попадая в горло и на опухшие губы. Он жмурится, рефлекторно сглатывая, а затем едва не плачет. — Ты же обещал, что не будешь, — Наоя ноет, утыкаясь лбом в пол и пытаясь не вырвать. Вязкая сперма тяжело глотается, а его самого почти выворачивает: Наоя ненавидит глотать.  Его гладят по волосам.  — Ну прости, прости. Посмотри на меня, открой рот, — Тоджи ласково гладит его по губам, а затем плюет в рот. Слюна стекает с языка в горло. — Проглоти и это, ладно?  Наоя разлепляет влажные ресницы, пытаясь взглядом показать всю искреннюю злобу, которую испытывает. Он прячет лицо у Тоджи в бедре, восстанавливая дыхание и зная, что ничего не закончено. Тоджи редко удовлетворялся одним разом — то есть, никогда.  Рука проникает под кимоно, гладя по спине и обхватывая загривок. — Залезай, — Тоджи недвусмысленно хлопает по колену. Его член, кажется, даже не становился мягким. Наоя вспоминает, каково это было впервые. Ему было восемнадцать, когда умер Наобито и он стал главой: происходящее ощущалось странно и поспешно, но Наоя все равно быстро вошел в свою роль, зная, что его готовили к ней с раннего детства. Тоджи тогда как раз собирался уйти. Он пришел из вежливости, чтобы уведомить Наою, а Наоя… Не отпустил его. Попытался уговорить, а когда уговоры не сработали, начал угрожать. Наоя был в отчаянии, а Тоджи уже был сильнейшим — он так быстро скрутил и повалил его, что об этом было смешно вспоминать. Наое было восемнадцать и он не хотел, чтобы Тоджи — единственный, кем он когда-либо восхищался — уходил.  — Иди сюда, дай мне тебя трахнуть, — ворчит Тоджи, когда Наоя неуклюже заползает на его колени сверху. Большие руки обхватывают его бедра, направляя Наою туда, куда Тоджи нужно — в сторону твердого члена, пульсация которого чувствуется даже сквозь одежду. Тоджи стягивает его хакама ровно настолько, чтобы обнажить киску. Это ощущается странно унизительно — то, как Тоджи даже не удосуживается его раздеть. — Я скучал по твоей пизде.  — Не вставляй сразу, — пытается Наоя, упираясь ладонями Тоджи в грудь. — Я не… Это так бесполезно. Ему стоило уяснить это раньше. — Заткнись, — легко говорит Тоджи, направляя член внутрь. Он широко расставляет ноги; Наоя с ужасом понимает, что он собирается трахать его так, прямо сейчас, проявляя доминантность даже снизу.  — Мне будет больно, — бормочет Наоя, не решаясь опуститься на головку, ткнувшуюся ему в промежность. — Не будет, — говорит Тоджи и, ухватив за бедра, плавно насаживает на член.  В первый раз Наоя так старался не плакать, но это было бесполезно — новые слезы текли с каждым новым толчком Тоджи, который даже не пытался контролировать силу. Это был его первый раз, но он постеснялся сказать об этом Тоджи: Наоя не хотел давать даже намека на то, что происходящее было для него особенным.  Тоджи все равно это понимал. Шептал Наое на ухо, что он хороший, чистый мальчик, что киска у него узкая, что он первый, кто побывал в ней… Он слизывал слезы Наои и шлепал по щеке, если он пытался отвернуться. Тоджи хотел видеть, как он плачет.  Наоя просто просил его не уходить. Тоджи же нужна была причина остаться. «Ради твоей киски я мог бы и согласиться».  Наое так больно, что его тошнит. Его бедра дрожат, когда он пытается подняться — лишь ради того, чтобы Тоджи последовал за ним, вставляя член еще глубже. Тоджи откидывает голову, испуская гортанный, удовлетворенный стон, и крепко стискивает за ягодицы, не давая уйти.  — Подожди, — хрипло бормочет Наоя, царапая его пресс. Он ненавидит, презирает свою боль: каждый раз это ощущается все хуже, каждый раз он хочет рыдать и умолять Тоджи выйти. Он не может этого сделать: иначе Тоджи действительно уйдет, действительно оставит его, потому что разочаруется. Потому что Наоя его не удовлетворит. Но Тоджи должен остаться, как бы больно ни было Наое принимать его член.  — Что такое, детка? — Тоджи гладит его талию, оттягивая следом мясистые ягодицы. Его глаза затуманены от похоти и жажды ее удовлетворить. — Не хочешь подвигаться самому? Поскакать на мне. Что скажешь?  Наоя сводит брови, чувствуя, что вот-вот отключится. Его ладони безвольно лежат у Тоджи на груди, царапая тупыми ногтями — Наоя почти их не контролирует и не чувствует.  — Мне больно, — неслышимо бормочет он. Наверное, даже просто движет губами; по лицу Тоджи не скажешь, что он его услышал. — Не хочешь? Тогда я сам. Не переставай реветь, сучка.  Наоя падает грудью на его грудь, когда Тоджи принимается вбиваться: его член едва может двигаться, но Тоджи, кажется, нравится — он силой вставляет его обратно, игнорируя рыдания у своей шеи. Его толстая мускулистая рука держит Наою за поясницу, крепко стискивая и прижимая к себе, не давая уйти или сползти в сторону. Наоя бы все равно не смог. Он чувствует себя настолько убитым, разорванным и переполненным, что может лишь лежать и принимать, пытаясь не потерять сознание. В глазах темнеет от странной, тупой боли — с каждым мгновением он теряет чувствительность. Нижняя часть тела попросту теряется в боли. — Вот так, умница, молодец, всегда такой узкий, ты что, целка? Твоя киска сейчас оторвет мне член, я трахаю тебя целую вечность, а легче не становится… Самая горячая пизда на свете… — влажные зубы до крови прокусывают Наое плечо. Унизительные слова сыплются так же, как толчки членом.  Тоджи тяжело вбивается, шлепая бедрами — он никогда не устанет и не выдохнется, Наоя знает. Слюна стекает с уголка губ на смятое темно-синее кимоно; он чувствует себя слюнявой сукой, которую спаривает кобель, когда слезящимися глазами замечает на нем пятно.  Может, оно от слез. Наоя ни на секунду не переставал рыдать.  Иногда — когда это чувство прорывается сквозь бессмертное восхищение —  он ненавидит Тоджи. Он ненавидит боль, через которую Тоджи заставляет его проходить, и ненавидит состояние, в котором он оказывается после секса. Наоя презирает слабость, но с Тоджи он именно такой. Слабый. Плаксивый. Гордый ровно до тех пор, пока Тоджи не вставит в него член и не разорвет пополам. Иногда он пытался сделать происходящее терпимее. Прикасался к себе, пока Тоджи брал его в рот, или умолял его начать с пальцев — «тебе будет приятнее, если я буду готов». Как-то раз Тоджи даже послушался, но превратил это в очередную пытку: Наоя заплакал на четвертом толстом, длинном пальце, а затем отключился, когда Тоджи трахнул его сзади, придушив подушкой. Приятно не было. Терпимо тоже. Тоджи говорил, что он просто нытик, и Наое было нечего возразить. В конце концов, он сам согласился на это. В тот день, когда Тоджи повалил его на пол, стиснув в руке бедро, и сказал легкомысленно, что остался бы, раздвинь Наоя ноги. Очевидно, это было сказано намеренно: Тоджи не ожидал, что он ответит, и тем более не ожидал согласия.  «Если бы я и остался, то только ради тебя, милый кузен». Эти слова были тем, что толкнуло Наою за грань. Тоджи целует его. Обычно он этого не делает: между ними происходит не акт любви, чтобы поцелуи были уместны.  Но Тоджи целует его и делает это грязно, вылизывая рот изнутри и кусая губы. Его горячий шершавый язык мокро лижет щеки, слизывая солоноватые слезы; Наоя жмурится, чувствуя себя уязвимым. Когда он отворачивается, Тоджи с хлопком всасывает его щеку. — Поцелуй меня, — приказывает он. Хватка на челюсти болезненная.  Наоя мутно смотрит на его губы, поднимаясь на дрожащих руках. Тоджи перестает двигаться, застыв глубоко внутри и выжидательно, из-под ресниц, глядя на Наою; его широкая грудь вздымается, а руки скользят под одежду, чтобы обхватить за талию. Лицо Наои стягивает от чужой слюны.  Когда их губы соприкасаются, Тоджи — с заминкой — вновь начинает двигаться. Его движения рваные, беспорядочные, а дыхание загнанное. Даже ртом он стремится подавить Наою, по-хозяйски вылизывая рот и всасывая язык. Бороться сил нет.  Тоджи всегда замолкает, когда приближается к оргазму — слишком сосредоточен вокруг своего удовольствия, чтобы продолжить смущать Наою. Его член растягивает глубже, бьется тупой головкой о шейку, оставляя на Наое синяки где-то там, внутри. Стенки, онемевшие от боли, уже и не чувствуются. Наоя понимает, что Тоджи кончил, лишь когда он на долгие несколько мгновений застывает внутри, толкнувшись последний раз. Его бедра дрожат. Кожа под одеждой горит. — Не выходи, — жалобно просит Наоя, хватаясь за плечи Тоджи. — Мне больно.  Он боится, что его действительно вывернет, если Тоджи выйдет из него прямо сейчас. Внутренности горят, а агония давно перешла с киски на все тело: каждая его мышца и кость болит. Наоя чувствует себя убито.  — Больно? — жалостливо спрашивает Тоджи. Его пальцы кружат вокруг дырки, растянутой вокруг собственного члена. Наоя роняет голову ему на плечо. — Действительно, опухла. Это твоя вина, что ты такой узкий, ты в курсе?  Наоя напрягается, когда руки играючи приподнимают его, снимая с члена. Это так больно, что он готов снова заплакать; длина тянется вечно, пока, наконец, не раздается влажный щелчок. Наоя пуст, но боль не проходит.  На самом деле, ему даже хуже. Теперь ничего его не отвлекает. — Вот и все, — Тоджи целует его в волосы в намеке на заботу, укладывая верхом на себя. Его руки обнимают так крепко, что Наоя почти расслабляется в них. Между ног саднит, легкие горят от рыданий, пот стекает по загривку в воротник. Ему жарко. — Дай я раздену тебя.  Наое нравится контакт кожи с кожей. В его жизни так мало людей, готовых его обнимать, и еще меньше тех, кому он это позволит — крохи внимания от Тоджи кажутся почти жизненно необходимыми. Ему бы почти полюбился этот момент, не страдай он так сильно. — Хороший мальчик, — шепчет Тоджи со спины, покровительственно поглаживая мышцы живота. — Так хорошо меня принял. Плакал, как сучка, и все равно принял. Ты создан для этого, тебе не кажется?  Наоя так устал, что не отвечает. Его сознание нехотя уплывает. На несколько секунд — или минут — он проваливается в зыбкий, тревожный сон. Ему снится Тоджи, большой, высокий, устрашающий, как в детстве: Наоя вечно смотрел на него снизу-вверх, сколько бы лет ни прошло.  Сколько себя помнил, он гнался за его одобрением, смутно осознавая, что Тоджи никогда на него не посмотрит. Ему было плевать на таланты Наои, его титул особого класса или то, что он стал главой — Наоя обратил его внимание лишь тогда, когда согласился раздвинуть ноги, а затем заплакал. С тех пор Тоджи никогда не переставал говорить о его глазах: ему они нравились настолько, что раз за разом он стремился довести Наою до грани, а затем размашисто столкнуть с нее, жадно наблюдая, что будет дальше. Наоя был псом на поводке, бредущим туда, куда ведет хозяин, и лающим по команде. Тоджи был нехорошим хозяином. Отвратительным, на самом деле.  Наоя просыпается от боли.  В спальне темно, так же, как когда он засыпал, и ему жарко от прижатого тела. Мышцы бедер болят от растяжки — левое высоко поднято, так, чтобы обнажить опухшую натруженную киску, в которую медленно проникает член.  — Тоджи, — сонно, с нарастающей безнадегой бормочет Наоя. — Остановись, Тоджи.  — Последний раз, — его влажно кусают за щеку. — Ты справишься.  Второй раз принимать не становится легче. Наоя несдержанно стонет, утыкаясь в подушку, чтобы заглушить звуки — он всегда так делает, если Тоджи ему позволяет. Отвыкшие стенки болезненно растягиваются: Тоджи плавно заменяет пустоту членом, стискивая бедро, которое держит на весу.  Наверное, он бы справился, если бы Тоджи продолжил трахать его так — со спины, не настаивая на том, чтобы видеть его лицо. Но, очевидно, Тоджи этим не довольствуется: выскользнув, он переворачивает сонное обмякшее тело на спину и наваливается, вставляя член так глубоко, что Наоя, кажется, задыхается. — Этот блядский пирсинг, — бормочет Тоджи, кусая его ухо. Его яйца тяжело шлепают по заднице. — Тебе нравится выглядеть шлюхой, да? Раздвигать ноги перед кузеном? Ты сделаешь для меня все? Отвечай. — Д-да, — Наоя сжимается, запрокидывая голову, когда Тоджи трогает клитор.  — Что «да», сучка? — Я сделаю для тебя все! — Наоя знает, что не кончит, как бы Тоджи ни старался: чувствительность пропала от боли. Тоджи, на самом деле, плевать на его оргазмы. — Не уходи.  — Что ты сказал? — Тоджи издевательски наклоняется к его уху, не прекращая толчки, отчего речь Наои становится неряшливой. — Не уходи-и, — задыхается он. — Я сделаю все, если ты… если ты пообещаешь… остаться… Тоджи никогда не надоест это слушать. Он размашисто шлепает Наою по щеке, нависая над ним, — Наоя икает, — а затем порывисто целует: вылизывает голодно, словно не питался годами. Их тела так тесно соприкасаются, что Наоя перестает осознавать, где кончается он и начинается Тоджи. Мутным взглядом Наоя упирается в потолок. Тоджи терзает его зубами, как дикий зверь — кусает и шею, и грудь, и лицо, словно желает всего понемногу. Его член силой растягивает изнутри, ни на секунду не давая передышки. Наоя так выжат, что слезы не идут.  «Я хочу, чтобы ты остался», сказал три года назад Наоя и предрешил свою судьбу. Он сам не понимает, что им двигало: разве без Тоджи бы было так плохо? Разве они были так близки? Разве то, через что он теперь проходит, стоит того?  Возможно. Возможно и нет. Наоя давно отбросил свою мечту стать для Тоджи равным. Тоджи стонет, когда в третий раз кончает внутрь. Наоя переполнен им — его членом, спермой и жестокостью. Он поджимает ноги, переворачиваясь на бок, и утыкается лицом в колени; поза настолько жалкая, но у Наои нет сил стыдиться. Тоджи выбил из него весь стыд, гордость и достоинство.  — Все хорошо, — Тоджи вновь обнимает его, шепча глупости на ухо. Его палец лениво собирает сперму, вытекающую из Наои, чтобы затолкать обратно. — Видишь, я остаюсь? С тобой. Я люблю тебя.  «Я люблю тебя трахать» — вот, что имеет ввиду Тоджи.  Наоя все равно думает, что не жалеет. Если он не может быть рядом с Тоджи, то будет за ним. Под ним.