Гемофобия

Когда я кое-как вышла из ванной комнаты, руки всё ещё адски болели. Даже не болели — они жили своей отдельной, мерзкой, пульсирующей жизнью, будто решили напомнить мне не только о моей глупости, но и о хозяине всех этих убогих поступков. То есть обо мне. Прекрасно, Миллер, просто прекрасно. Запястья горели, кожа тянула, пальцы дрожали, и каждый шаг отдавался в руках, хотя, казалось бы, какое отношение ноги имеют к моим обожжённым запястьям? Но тело, как обычно, решило устроить профсоюз боли и бастовать целиком. Отчасти всё это устроили все. Прямо коллективное творчество имени «как довести Лану Миллер до состояния бешеной ведьмы с ожогами». Бонни со своими верёвками. Кэролайн со своей святой уверенностью, что всё делается ради меня. Элайджа со своим благородным молчанием, от которого иногда хотелось швырнуть в него вазу и посмотреть, останется ли он таким же элегантным. Мики со своим «я помогу, но сначала доведу тебя до края, чтобы ты что-нибудь поняла». Но больше всех я всё равно винила Деймона. Может, потому что не ожидала от него этого. Что, если честно, было глупо. Очень глупо. Настолько глупо, что за это можно было выдать мне отдельную медаль с надписью: «Лана Миллер снова поверила, что Деймон Сальваторе не поступит как Деймон Сальваторе». Но дело было даже не только в этом. Я злилась на него сильнее, потому что знала: он вытерпит мою злость. Он выдержит будущую поганку, которую я устрою, прежде чем доберусь домой. Он будет беситься, огрызаться, делать вид, что ему плевать, но вытерпит. А это, конечно, автоматически делало его главным кандидатом на месть. Несправедливо? Возможно. Но я сейчас не претендовала на титул королевы справедливости. Я претендовала максимум на то, чтобы не упасть лицом в пол и не умереть в его коридоре, что уже было амбициозно. Я остановилась посреди комнаты Деймона и медленно огляделась. Его комната. Его чёртово логово с запахом дорогого алкоголя, кожи, старого дерева и самодовольства, которым, кажется, пропитались даже стены. Всё слишком на своих местах. Всё слишком в стиле «я опасный, красивый, травмированный и у меня отличные простыни». Меня это раздражало. Всё раздражало. Кровать раздражала. Тумбочка раздражала. Рубашки раздражали. Даже воздух раздражал, потому что он был его. И вот тут я поняла: уйти просто так — слишком мало. Нет, эти идиоты должны были вернуться и увидеть, что Лана Миллер не просто сбежала. Лана Миллер оставила после себя сообщение. Большое. Наглое. Желательно такое, чтобы Деймон, войдя в комнату, сначала замер, потом выругался, потом понял, что злиться на меня бесполезно, потому что я уже дома и, возможно, уже придумываю вторую серию. Я не нашла лучшего способа, кроме как перевернуть его комнату с помощью магии Микаэля. Да, именно. Великолепный план номер… я уже сбилась со счёта. Магия Мики отозвалась неохотно, тяжело, тёмно, как зверь, которого разбудили против воли и заставили участвовать в подростковой мести. Где-то внутри, на краю сознания, я почувствовала его недовольство. Очень явное. Почти осязаемое. Такое холодное, хмурое: «Лана, ты серьёзно?». О да, Мики. Абсолютно серьёзно. Я стою с обожжёнными руками в комнате вампира, который помог меня связать, и собираюсь устроить здесь интерьерную катастрофу. Не мешай искусству. Он был очень не рад. Но ничего не смог сделать. Или не стал. Вот тут, конечно, начиналась самая мерзкая часть. Потому что раньше я бы с радостью сказала: «не смог». Приятно, удобно, безопасно для самооценки. Но после Марии всё стало сложнее. Может, не смог. Может, не захотел. Может, просто стоял где-то там, в моей голове, хмурился своим вечным лицом Императора смерти и позволял мне взять его силу для мелкой, злой, почти детской мести. Ох, как всё сложно-то. Меня это взбесило ещё сильнее, поэтому я подняла руки — и тут же пожалела, потому что боль полоснула так резко, что перед глазами на секунду вспыхнули белые пятна. Я стиснула зубы, проглотила стон и всё равно заставила магию потянуться наружу. Тёмная сила прошла через меня неровно, колко, неприятно, но послушалась. Шторы сорвались с карнизов. Книги, если у него вообще были книги, полетели на пол. Подушки с кровати разметало по комнате так, будто здесь устроил истерику очень злой ураган. Один бокал с тумбочки разбился, и звук стекла по дереву прозвучал почти сладко. Я даже наклонила голову, рассматривая результат, и криво ухмыльнулась. Красота. Не та красота, которую оценит дизайнер интерьера, конечно. Но я сейчас работала не на журнал «Лучшие дома вампиров Вирджинии». Я работала на внутреннее удовлетворение. А оно, как выяснилось, прекрасно питается чужим беспорядком. Я развернулась, хотела было уйти, но взгляд зацепился за его одежду. И тут я, конечно, не удержалась. Пару вещей отправила на пол. Одну рубашку специально бросила в угол, где валялся пепел от магии или от моей злости — уже неважно. Пусть потом смотрит и думает обо мне. Пусть бесится. Пусть понимает, что если он решил участвовать в спектакле «Связать Лану ради её же блага», то я, как главная актриса этого цирка, имею полное право устроить финальный акт с разрушением декораций. Смотря на то, что натворила, я снова ухмыльнулась. Криво, устало, почти болезненно. Руки пульсировали, голова кружилась, ноги были ватными, но в груди на секунду стало легче. Не хорошо. Нет, до хорошо было как до Луны пешком в туфлях Кэролайн. Но легче. Месть, конечно, не лечит. Зато иногда очень неплохо обезболивает. Морально. На две минуты. Потом, правда, всё равно хочется умереть, но эти две минуты стоят того. Я выскользнула из комнаты и начала спускаться по лестнице с максимальной скоростью, на которую была способна. То есть жалко. Очень жалко. В голове я, конечно, бежала. Волосы назад, взгляд стальной, вся такая драматичная, опасная, обожжённая, но непобеждённая. В реальности я держалась за перила, как бабушка с артритом после трёх бокалов вина, и молилась всем богам, даже тем, в которых не верила, чтобы не навернуться вниз и не завершить этот прекрасный вечер переломом шеи. Нормально двигаться я не могла. А я хотела бежать. Хотела просто сорваться с места и оказаться дома. В своей комнате. В своей ванной. В своей одежде. Подальше от Деймона, его комнаты, его запаха, его идиотских решений и всей этой компании «мы всё сделали ради тебя, Лана, почему ты такая неблагодарная сука». Лишь бы домой. Лишь бы успеть. Лишь бы не рухнуть по дороге в обморок, как обычно. Обмороки вообще стали какой-то моей фирменной чертой, и меня это оскорбляло на глубоком личном уровне. Другие люди коллекционируют украшения, хорошие оценки, бывших парней или травмы детства. Я, видимо, коллекционировала моменты, когда моё тело решает драматично выключиться в самый неподходящий момент. Спасибо, организм. Очень помогаешь имиджу. У выхода я остановилась на секунду, потому что в голову пришла ещё одна прекрасная мысль. Ключи от машины Деймона. Я нашла их почти сразу. Он, конечно, не прятал. Зачем прятать, если ты самоуверенный вампир и думаешь, что все вокруг либо слишком напуганы, либо слишком разумны, чтобы трогать твою машину? Какая прелесть. Как приятно иногда быть человеком, который не относится ни к первой, ни ко второй категории. Я взяла ключи. Не потому что собиралась ехать. У меня руки были в таком состоянии, что доверить мне руль сейчас мог бы только враг человечества. Нет, ключи были ещё одной поганкой. Маленькой, блестящей, очень приятной. Пусть ищет. Пусть злится. Пусть стоит посреди своей разгромленной комнаты, среди подушек, стекла и испорченной рубашки, и понимает, что его машина тоже не вышла из этой истории невинной. Когда я вышла к машине, ночной воздух ударил в лицо холодом. Я вдохнула слишком резко, и грудь неприятно сжалась. Двор перед домом казался слишком тихим. Таким тихим, будто даже деревья решили не вмешиваться в побег бешеной Миллер. Машина Деймона стояла неподалёку, блестящая, наглая, слишком любимая. Ну конечно. Чёрная, красивая, ухоженная. Почти такая же самодовольная, как хозяин. Я остановилась рядом и посмотрела на неё. — Ничего личного, — пробормотала я. — Хотя нет. Очень личное. И, проходя мимо, специально провела ключом по боку. Звук был прекрасный. Тонкий, мерзкий, царапающий, почти музыкальный. Я даже на секунду прикрыла глаза от удовольствия. Да, я была зла. Да, я была мелочная. Да, мстить я собиралась ещё долго. И да, если кто-то сейчас решил бы прочитать мне лекцию о зрелости, я бы, вероятно, ткнула ему под нос свои запястья и попросила заткнуться. Царапина получилась длинная, неровная, отвратительная. Идеально. Жизнь Деймону малиной казаться не должна. До дома я добралась плохо. Не буду врать самой себе — путь был ужасный. Каждая минута тянулась, как издевательство. Руки болели так сильно, что мне хотелось прижать их к груди и не двигаться вообще, но любое прикосновение только ухудшало ситуацию. Голова кружилась, во рту пересохло, перед глазами иногда плыло, а я всё шла и шла, упрямо, зло, почти на автомате. Если бы кто-нибудь встретил меня по дороге, наверное, решил бы, что из дома Сальваторе сбежал привидение с плохим характером и ещё худшими жизненными решениями. Я молилась всем богам, которых обычно посылала подальше, чтобы не упасть. Не сейчас. Только не сейчас. Я уже представляла, как Деймон находит меня где-нибудь по дороге, поднимает на руки с этим своим лицом «я же говорил», а потом начинается вторая серия спасения против воли. Нет, спасибо. Лучше я доползу до дома на зубах, чем дам ему такую роскошь. У него сегодня уже было слишком много прав на мою жизнь. Пора заканчивать благотворительность. Когда я наконец оказалась дома, меня накрыло таким облегчением, что ноги почти подломились прямо на пороге. Родной коридор встретил тишиной. Никаких древних зеркальных взглядов. Никакого Деймона. Никаких благородных идиотов, которые хотели бы связать меня, спасти, исцелить, спросить, как я себя чувствую, и получить за это вазой в лицо. Только дом. Мой дом. Моя тишина. Мой воздух. Я не стала задерживаться. Сразу пошла в ванную. Надо было смыть с себя всё. Дым, чужую комнату, запах Деймона, магию Мики, Мариины слова, липкий холод пола, ощущение чужих пальцев на запястьях. Всё. Хотелось залезть под воду и стоять там, пока кожа не перестанет помнить этот день. Но, разумеется, мои руки решили, что нормальный душ — это слишком простое удовольствие для Ланы Миллер. Мыться оказалось пыткой. Я включила воду, долго стояла перед ней и смотрела, как пар поднимается вверх, будто ванная решила напомнить мне о том проклятом дыме от свечи. Потом всё-таки залезла под душ и почти сразу зашипела, когда случайная капля попала на запястье. Боль вспыхнула такая яркая, что я ударилась плечом о стенку и едва не выругалась вслух на весь дом. Отлично. Просто отлично. Даже вода теперь враг. Я пыталась мыться, отчаянно не глядя на руки и так же отчаянно не давая воде попасть на ожоги. Получалось ужасно. Одной рукой нормально ничего не сделать, двумя — тем более. Я мыла волосы кое-как, злилась на каждое движение, материла себя, Деймона, Бонни, Мики, Марию, весь потусторонний мир и, кажется, даже бедную плитку, которая просто была рядом и попала под раздачу. Вода стекала по спине, рубашка уже валялась где-то на полу, а я стояла и понимала, что смыть этот день невозможно. Можно только размазать его по коже и сделать вид, что стало чище. Одним словом, помылась я не очень хорошо. Даже отвратительно. Но сил на вторую попытку не было, и если бы кто-то посмел сейчас сказать мне, что я плохо справилась с личной гигиеной, я бы, наверное, убила его взглядом. Или попросила Мики сделать это вместо меня. Хотя нет. Хватит на сегодня Мики. Хватит зеркал, магии и чужих рук возле моих запястий. Выйдя из ванной, я первым делом натянула свою одежду. Свою. Не Деймона. Нет уж. Пусть катится к чёрту со своими рубашками, простынями, комнатами, машинами и идиотской привычкой думать, что если он решил что-то ради меня, то я обязана это принять. Я выбрала мягкие штаны и свободную кофту, стараясь не задеть руки. Это заняло больше времени, чем должно было, потому что пальцы слушались плохо, запястья горели, а ткань постоянно цеплялась за кожу. В какой-то момент я так сильно разозлилась, что чуть не порвала рукав зубами. Остановилась только потому, что это уже было бы слишком даже для меня. Потом я пошла в комнату мамы. Точнее, поплелась. Красивого в этом движении было мало. Я старалась ступать тихо, хотя дом, кажется, и так спал. Мама либо была на смене, либо настолько устала, что не услышала бы даже конец света, если бы он вежливо постучал в окно. И хорошо. Потому что объяснять ей, почему её дочь пришла домой бледно-синяя, с обожжёнными руками и выражением лица «не спрашивай, если любишь жизнь», я сейчас не могла. Не хотела. Не выдержала бы. Аптечка лежала там, где всегда. Маленькая коробка, слишком обычная для всего того дерьма, которое мне нужно было с её помощью чинить. Мазь от ожогов, бинты, салфетки. Всё такое нормальное. Человеческое. Почти смешное. Я смотрела на это и думала, что вот оно — реальное исцеление. Не магия, не тёмная сила, не руки Императора смерти из зеркала, не холодный взгляд, который хочет стереть боль, потому что ему неприятно на неё смотреть. Просто мазь. Просто бинт. Просто я сама. Сама. Это слово грело лучше любого обезболивающего. Я села на край кровати, открыла мазь и тут же поняла, что процесс будет мерзким. Наносить её на ожоги было почти невозможно. Кожа реагировала на любое прикосновение, боль резала, пальцы дрожали. Я дышала через зубы, иногда закрывала глаза, иногда ругалась шёпотом так грязно, что папа, если слышал где-то там, наверное, одновременно гордился и ужасался. Но всё равно мазала. Медленно. Неровно. С перерывами. Потом начала бинтовать. Бинты ложились криво. Конечно, криво. Попробуйте забинтовать одну обожжённую руку другой обожжённой рукой и не захотеть подать заявление на развод с собственным телом. Я несколько раз сбивалась, распускала, начинала заново, злилась, шипела, снова называла себя тупой идиоткой и всё равно продолжала. Потому что лучше криво самой, чем идеально чужими руками без разрешения. Когда я наконец закончила, бинты выглядели не то чтобы профессионально. Скорее так, будто их накладывала злая белка в состоянии нервного срыва. Но они держались. И это уже было победой. Маленькой, уродливой, пахнущей мазью, но победой. Я вернулась в свою комнату и села перед зеркалом. Вот тут стало хуже. Лицо у меня было отвратительное. Не в смысле «о нет, прыщик на подбородке, жизнь окончена». Нет. Я выглядела мёртвой. Почти буквально. Кожа белая, местами с синеватым оттенком, губы бледные, глаза слишком тёмные на этом лице, под ними тени, волосы мокрые и спутанные. Я смотрела на своё отражение и видела не себя, а какую-то девочку после плохого кошмара, которая слишком долго притворялась, что всё под контролем, а потом забыла, как выглядят живые люди. Мне это не понравилось. Очень. Мёртвой я выглядеть не хотела. Вообще. Тем более после такого перфоманса. Если эти идиоты ворвутся сюда — а они ворвутся, я в них не сомневалась, у них у всех аллергия на личные границы, — они не должны увидеть трупик Ланы Миллер, который сидит в комнате и дрожит после собственного побега. Нет. Они увидят меня. Злую. Бледную, может быть. Обожжённую, допустим. Но не мёртвую. Не сломанную. Не такую, ради которой можно снова начать принимать решения. Я потянулась за косметичкой. Руки тут же напомнили, что любые движения — это теперь платная функция. Я зашипела, выругалась и всё равно открыла тональный крем. Пришлось действовать медленно, осторожно, почти смешно. Я наносила тон на лицо, отчаянно замазывая эту бело-синюю мертвечину, будто могла стереть не только цвет кожи, но и весь этот день. Слой ложился неровно, пальцы плохо слушались, кисть держать было неудобно, но я упрямо продолжала. Под глазами — консилер. На губы — хоть немного цвета. Волосы — назад, чтобы не липли к лицу и не делали меня похожей на девочку, которую вытащили из колодца в дешёвом ужастике. Я смотрела на отражение и собирала себя обратно по кускам. Броня возвращалась медленно. Тон. Губы. Волосы. Подбородок выше. Взгляд жёстче. Плечи ровнее, насколько это вообще возможно, когда руки ноют, голова кружится, а внутри всё ещё звучит фраза: «однажды меня может не быть рядом». Я нахмурилась и сильнее вбила тон в кожу под глазом. Нет. Не сейчас. Я не буду думать о Мики. Не буду думать о Марии. Не буду думать о том, как он смотрел на мои руки, как не оправдывался, как сказал это своим холодным голосом — будто предупреждение, будто приказ, будто что-то, что не помещается ни в дружбу, ни в жалость, ни в угрозу. Я не буду думать о том, что после его слов мне стало страшнее, чем после многих его угроз. Не буду. У меня были дела важнее. Например, выглядеть живой. И дождаться, когда эти идиоты поймут, что я сбежала. Я чуть откинулась на спинку стула, глядя на своё отражение. Теперь лицо было лучше. Не нормальное, конечно. До нормального мне было далеко. Но хотя бы не «тело найдено в ванной, подробности позже». Уже успех. Я подняла забинтованные руки и посмотрела на них. Они болели. Очень. Но бинты были моими. Мазь была моей. Решение было моим. И эта боль тоже была моей. Не стёртой, не отменённой, не исправленной чужой магией. Она напоминала мне, что я натворила. Напоминала, что все они натворили. Напоминала, что у любого «спасения» есть цена, особенно если тебя даже не спросили, хочешь ли ты, чтобы тебя спасали. Я криво усмехнулась своему отражению. — Ну что, Миллер, — пробормотала я, поправляя влажную прядь у виска. — Выглядишь паршиво, но хотя бы не как покойница. Уже прогресс. Где-то внутри всё ещё кипела злость. На Деймона — больше всего. На Бонни. На Кэролайн. На Элайджу. На Мики. На себя. Особенно на себя. Но злость была хорошей. Злость держала меня на ногах лучше любой магии. Злость не давала расклеиться. Злость напоминала, что я ещё здесь. А значит, когда они придут — если придут, а они, конечно, придут, — я не буду лежать в кровати, тихая, слабая и благодарная за спасение. Нет. Я встречу их с тоналкой на лице, бинтами на руках, царапинами на машине Деймона, разгромленной комнатой за спиной и таким настроением, что им всем лучше молиться, чтобы я не нашла в себе силы поднять вазу. Потому что Лана Миллер могла быть обожжённой, бледной, злой и почти разваливающейся. Но удобной она не была.

***

Какого-то фига никто не приходил. И это было одновременно странно и хорошо. Странно — потому что после всего случившегося Ланочку, вообще-то, не должны были просто так оставить в покое. Ну хотя бы звонок. Хотя бы один несчастный звонок от Кэролайн, Деймона или Бонни. Не то чтобы я ждала красную дорожку, рыдания у порога и коллективное «Лана, прости, мы все идиоты», хотя, если честно, от такого я бы тоже не отказалась. Но тишина была слишком подозрительной. На Елену и Стефана я даже не рассчитывала. Эти двое, скорее всего, до самого ритуала где-то там гуляли, страдали красиво, держались за руки и в очередной раз убеждали друг друга, что всё будет хорошо. Особенно Елена, конечно. Она наверняка сейчас пыталась окончательно убедить Стефана, что ей можно доверять, что она всё решила, что она знает, что делает, и что все вокруг должны просто смириться с её очередным благородным самоубийственным планом. Идиотка. С этими двумя всё было понятно. Слишком понятно даже. Там уровень драматизма давно перешёл все допустимые нормы, и я уже не удивлялась ничему. Но вот с остальными было тревожнее. Бонни, Кэролайн, Деймон… кто угодно из них мог хотя бы написать. Особенно Деймон. Да, возможно, это звучало эгоистично. Возможно, после всего, что произошло, я не имела права чего-то ждать. Но всё-таки он должен был хотя бы позвонить. Хотя бы для того, чтобы язвительно спросить, жива ли я, не снесла ли ещё половину города и не собираюсь ли добить вторую половину чисто из вредности. Это было бы в его стиле. Раздражающем, наглом, до боли знакомом стиле. Но телефона не было. Голосов не было. Стук в дверь тоже не раздался. Значит, вариантов было всего два: либо они все дружно объявили мне бойкот, что звучало маловероятно, потому что для бойкота у них обычно не хватало ни выдержки, ни мозгов, либо у них там случился такой пиздец, что им уже было не до меня. Второй вариант, к сожалению, выглядел гораздо реалистичнее. Потому что эти идиоты были без меня. А если эти идиоты были без меня, значит, они могли вляпаться во что угодно. В проклятие, в ловушку, в очередной гениальный план, составленный на коленке за две минуты до катастрофы. В Мистик-Фоллс это вообще считалось чем-то вроде местной традиции: сначала сделать глупость, потом удивиться последствиям, потом героически разгребать то, что сами же и устроили. И моя интуиция не просто шептала об этом. Она орала. Почти матом. Но, как бы мерзко это ни звучало, в этой тишине было и что-то хорошее. Я могла спокойно выдохнуть. Без чужих лиц, без лишнего пафоса, без драмы на ровном месте и без чьих-то попыток сказать мне, что я должна чувствовать. Я могла наконец-то побыть одна, собрать мысли в кучу и понять, что делать дальше. А делать что-то было нужно. Потому что сколько бы я ни злилась, сколько бы ни изображала из себя равнодушную стерву с травмированными руками и ещё более травмированной психикой, я всё равно понимала одно: если мои идиотские подруги и друзья снова вляпались во что-то смертельно опасное, мне придётся их вытаскивать. Опять. И, видимо, желательно до того, как они окончательно убьются, разрушат город или решат, что доверять Елениному плану — это хорошая идея. Но если мои друзья — кроме Елены и Бонни — были живы и здоровы, мне срочно нужно было идти к Клаусу и пытаться хоть как-то договариваться. Но я знала, что уже поздно. И, к сожалению, оказалась права. От этого осознания злость внутри поднялась так резко, что на секунду мне захотелось не спасать, не думать, не договариваться, а просто вломиться туда и разнести к чертям всё, что они так старательно планировали на сегодня. Разрушить их ритуалы, их договорённости, их тайны, их самоуверенные морды и все эти гениальные планы, в которых почему-то всегда страдали мои люди. Очень заманчиво. Почти терапевтично. Но я не была истеричкой, которая бежит туда, куда её тащат эмоции. По крайней мере, мне очень хотелось в это верить. Если они меня ещё не нашли, значит, у меня всё ещё было преимущество. Маленькое, жалкое, почти смешное — но преимущество. Я могла наблюдать издалека. Могла не быть связанной по рукам и ногам. Могла не дать им снова запихнуть меня в угол и решить за меня, что мне можно, а что нельзя. А это уже было неплохо. Я подошла к зеркалу в своей комнате и посмотрела на отражение так, будто оно сейчас должно было дать мне ответы на все вопросы. Ну или хотя бы не довести до желания разбить его головой. В отражении, как всегда, был Мики. — Напомни ка что мне нужно делать, когда ты в последний момент поможешь ведьме Беннет? — спросила я, не тратя время на приветствия и прочую вежливую чушь. — Раз уж Елена всё равно останется жива, после ритуала. Мики смотрел на меня так спокойно, будто мы обсуждали не чужую жизнь, а погоду. Хотя, зная его, для него разница, наверное, была не такой уж большой. — Лишь твоё присутствие там, — ответил он. — Я подстрахую её от смерти, если ты будешь рядом. Я несколько секунд молчала. Вот так просто. Конечно, «просто» в моём случае обычно означало, что где-то в конце этой простоты меня ждёт очередная катастрофа, травма или моральный выбор, от которого хочется уйти в лес и притвориться деревом. Но выбора у меня не было. Точнее, он был, конечно. Просто все варианты, кроме одного, вели к тому, что Бонни могла умереть. А это уже не вариант. — Хорошо, — сказала я. — Я буду там. Я улыбнулась ему. Медленно, почти ласково. Так улыбаются не потому, что им весело, а потому, что уже приняли решение и теперь просто предупреждают. — Но если ты меня обманешь, готовься прощаться с душой, Мики. Он не ответил. Или, может, ответил взглядом. С ним всегда было сложно понять, где молчание, а где угроза, где равнодушие, а где что-то более живое. Но мне было всё равно. — Мне, конечно, будет неприятно, — продолжила я тем же спокойным голосом. — Всё-таки я к тебе немного привыкла. Но твоё отсутствие прекрасно заглушится потерей моих подруг и моей жаждой мести к Клаусу. Вот теперь в комнате стало по-настоящему тихо. Почти приятно. И именно в этот момент мой телефон зазвонил. Я опустила взгляд на экран и увидела имя Стефана. Ну надо же. Узнали, походу. На губах сама собой появилась ухмылка. Даже не злая — скорее довольная. Та самая, после которой нормальные люди обычно начинают медленно отходить назад и искать ближайший выход. Я смотрела на экран ещё пару секунд, пока телефон вибрировал в руке, а потом просто сбросила звонок. Нет, милый. Сегодня мы играем не по вашим правилам. Если они уже поняли, что я не собираюсь сидеть тихо, значит, оставаться здесь было небезопасно. Ради моего же плана мне нужно было исчезнуть раньше, чем кто-то из них решит приехать и снова устроить сцену в стиле «Лана, мы делаем это ради тебя». Господи, как же меня тошнило от этой фразы. Особенно когда после неё обычно следовали верёвки, запертые двери или очередное коллективное предательство с очень трагичными лицами. Я быстро вышла из комнаты, накинула на себя пальто и натянула чёрные очки. Да, носить очки ночью было отвратительной идеей. Но, как говорится, чего только не сделаешь ради того, чтобы тебя снова не узнали, не поймали и не связали в каком-нибудь углу «для твоей же безопасности». Моя безопасность, кстати, в последнее время почему-то больше всего страдала именно от людей, которые о ней заботились. Забавное наблюдение. Как только я вышла на улицу, холодный воздух ударил в лицо, и телефон снова ожил. Сначала один звонок. Потом второй. Потом третий. И ещё. И ещё. Экран вспыхивал именами, как будто весь этот несчастный город внезапно вспомнил о моём существовании. Стефан. Деймон. Бонни. Кто-то ещё. Я даже не стала вчитываться. Их стало слишком много, слишком поздно и слишком смешно. Я шла дальше, не сбавляя шаг. Телефон продолжал вибрировать в руке, требовательно, настойчиво, почти истерично. А я просто смотрела вперёд и улыбалась. Потому что игнорировать звонки людей, которые до этого прекрасно обходились без меня, оказалось неожиданно приятно. Почти лечебно.

***

Я знала, что они уже всё поняли. Ну или, по крайней мере, решили, что поняли. Где-то там, среди моих невероятно умных друзей, уже наверняка пошла тревожная волна под кодовым названием: «сумасшедшая и очень злая Лана на свободе». Я почти видела их лица. Стефан с его вечной мученической складкой между бровей. Деймон, который изображает раздражение, хотя сам наверняка злится и нервничает. Кэролайн, которая уже готова одновременно читать мне мораль и обнимать. И Бонни… Бонни, которая, скорее всего, опять решила, что должна спасти всех, даже если для этого придётся умереть. И вот это бесило сильнее всего. Они думали, что я нестабильная. Что от меня непонятно чего ожидать. Что я сейчас сорвусь, устрою хаос, побегу ломать ритуал голыми руками, кричать на Клауса, кидаться магией во все стороны и вообще вести себя как ходячая катастрофа с красивыми волосами и проблемами с доверием. И знаете что? Я была оскорблена. Нет, правда. Очень оскорблена. Потому что одно дело — считать меня злой. Это я ещё могла понять. Одно дело — считать меня вредной, мстительной, невыносимой и местами опасной. Тут, допустим, спорить было сложно. Но считать, что я настолько тупая, чтобы в такой момент сделать что-то совсем безумное? Спасибо, любимые. Как мило с вашей стороны. На самом деле всё было совершенно иначе. Я не собиралась устраивать бессмысленную истерику. Не собиралась бежать туда, куда меня толкала первая волна злости. Не собиралась делать что-то сумасшедшее просто потому, что они уже заранее записали меня в эту роль. Я просто хотела спасти Бонни от возможной ее смерти. Вот и всё. Мою подругу. Человека, которого они слишком часто воспринимали как решение всех проблем. Ведьма Беннет, запасной план, последняя надежда, магическая батарейка, девочка, которая всегда справится, потому что должна. Сколько раз можно было смотреть на то, как она берёт на себя невозможное, а потом делать вид, что это нормально? Нет уж. Сегодня мне хотелось не героически умереть, не разрушить город и не доказать всем, что я права. Хотя последнее, признаюсь, тоже звучало приятно. Сегодня мне нужно было узнать, где проходит ритуал. И для этого мне нужна была Кэтрин. Мики, как ни странно, помог мне выяснить, где она находится. Конечно, сначала я спросила у него про Клауса. Было бы глупо не спросить. Но он почему-то отказался говорить мне, где тот. Просто отказался. Без нормального объяснения, без полезной подсказки, без той минимальной честности, которую, как мне казалось, я уже имела право требовать. Прекрасно. Видимо, даже древний дух в зеркале решил, что я сейчас пойду и сделаю какую-нибудь глупость. Очаровательно. Просто собрание клуба людей и призраков, которые считают Лану эмоциональной бомбой без инструкции. И от этого было неприятно. Не больно даже — именно неприятно. Тягуче, мерзко, под кожей. Потому что разочарование оказалось куда хуже злости. Злость хотя бы грела. Злость давала силы идти, думать, действовать. А вот разочарование делало всё тяжелее. Особенно когда оно касалось людей, которые вроде бы должны были знать меня лучше. Но, судя по всему, не знали. Или знали только ту версию, которую им было удобнее бояться. По словам Мики, Кэтрин была в квартире Рика. Ну конечно. Потому что где ещё должна сидеть Кэтрин Пирс, если не в чужой квартире, в чужих проблемах и с видом человека, который уже три раза продал всех присутствующих, но всё равно считает себя жертвой обстоятельств? Я натянула очки чуть ниже, поправила пальто и ускорила шаг. Если Кэтрин знала, где ритуал, я заставлю её сказать. Мягко, грубо, словами, угрозами — мне было всё равно. Сегодня у меня не было времени на красивые игры. Сегодня Бонни могла умереть. А значит, все остальные чувства — обида, злость, разочарование, желание кому-нибудь врезать — могли немного подождать. Немного. Не навсегда.