История о старом друге одного лирического героя

Шум города доносится даже через закрытое окно. Проехала скорая, возвращая меня в реальность - мое спасение от вороха обрывчатых мыслей. Хочется курить, но пальто не высыхает уже несколько дней, возможно стоит выкрутить пресловутую ручку на батарее, хотя на самом деле это не так уж и сильно парит. Оно все равно снова промокнет, ведь снег не прекращается уже который день - кажется о солнце даже не стоит мечтать. Снегоуборочные машины явно не справляются, хотя претензий в целом нет - и так понятно, что к зиме в этом городе не готовы никогда. Каждый раз из телевизора серьезным голосом вещают в новостях, что такого снега не ожидалось, но крепитесь - мы обязательно справимся. Скоро весна. Кому я вру. Холодный феврать только начался, и потепеления ожидать стоит не раньше мая. Не первый год живу и знаю на опыте, как это все работает. Погода жестока, и ей в целом все равно чего ты хочешь, и о чем думаешь. Снег ли, дождь или ветер - остается только смириться. И расслабиться, если получится. Лампа мигает и мягким светом освещает комнату, но все-таки создается ощущение, что осталось не долго. Ей, не мне. Я-то еще много проживу. Скорее всего. Баженное спокойствие прерывает звон ключей и скрип открывающейся двери. Вместе с холодным воздухом, стряхивая с волос снежинки, Миша врывается в комнату, разгоняя тишину звуком расстегивающейся молнии на куртке и бессменной, в этот раз, кажется, даже слишком дежурной улабкой. Я чувствую ее даже через тонкую стену. В каждом неловком смешке. И уверен, что услышу ее в первой же фразе. Мы провели слишком много времени вместе. Иногда я думаю насколько мне дорог этот человек - меня вообще часто посещают мысли о нужности социальных контактов. Вот с кухни доноситя шелест пакета и звонкий голос моего, кажется, лучшего друга — Опустим преветствия, как дела тоже не спрашиваю. Проходи на кухню, — пауза затягивается, хотя мне и показалось, что дальше должно быть что-то еще. Вроде как должно быть. Я поднимаюсь из-за стола, спотыкаясь о зарядной кабель компьютера. Матерюсь. Тихо, почти не слышно. Но Миша слышит. Слух у него самый что ни на есть музыкальный - для учебы в АГМК это практически обязательный навык. Практически, поскольку в любом, даже одном из самых престижных музыкальных колледжей Москвы найдутся люди, которым не то что медведь на ухо наступил, конечно, но способности к распознаванию звуков явно снижены. А в Барнауле и подавно. Я прохожу на кухню через приоткрытую дверь, Миша крутится у холодильника - рассматривает дурацкого вида магниты, которые видел уже десятки, а то и сотни раз. Еле слышно хмыкает и разворачивается в пол оборота. Смотрит на чайник. — Может угостишь гостя? Если печенье еще осталось, то давай сюда, — я замечаю, что на кухне намного светлее чем в моей комнате, и капли от расстаявших снежинок поблескивают на его светлых волосах. Открываю дверцу шкафа и сощурившись осматриваю содержимое, несмотря на то, что прекрасно знаю - печенье на месте, на верхней полке. Старое и засохшее, почти прогорклое. Миша чуть свысока смотрит на мою попытку изобразить имитацию бурной деятельности. Свысока, это потому что он выше. И немного высокомерен в отношении к окружающим, что на удивление не выходит ему боком. Или я об этом не знаю. Я знаю о своем друге далеко не все, несмотря на бесчисленное количество дней, что мы успели провести вместе во время учебы и после нее. Я не злюсь на него. Я вообще редко злюсь на людей, а на Мишу и того реже, несмотря на то что он бывает действительно вредным. Из размышлений вырывает уже намного менее звонкий голос. — Я уезжаю, — вот сейчас он смотрит мне прямо в глаза. Меня слегка передергивает и я закрываю дверцу шкафа. Слышу как он обрывисто выдыхает. Вижу как он теребит кончик шарфа с бахромой и не знаю, что могу ответить. Задержать? Задавать вопросы? Или... Признаться, что сейчас внутри меня растягивается как дешевая резиновая жвачка чувство, описать которое я не в состоянии. Мне не грустно, ни капельки. Люди встречаются, дружат, расходятся. Иногда похерив взаимоотношения, иногда же спокойно и тихо исчезая из твоей жизни, теряя интерес. Существует множество обстоятельств, множество оправданий. Но Миша молчит и, кажется, объяснять или что-либо рассказывать не намерен. Я ловлю себя на том, что чувствую легкое раздражение. И, кажется, вот сейчас стоит спросить. — Когда? Вижу, как он колеблется - ведь я не интересусь почему он принял такое решение. Но это, пожалуй, оставлю полностью на его совести. Почему я должен пытаться выведать его мотивы? Почему я должен интересоваться причинами? Нет желания устраивать допрос. Я не обязан быть выходом или опорой по умолчанию. Поэтому просто молчу. И тишина растягивается. Неловкая, некомфортная, а главное - невыносимо тяжелая. Вряд ли для меня это так важно. Но я вижу, как мой друг нервничает. Еще немного и кончик бахромы на шарфе надорвется и останется у него в руке. — В следующую среду, — слышно как его голос становится слегка жалобным, растягивая слово "среда". Он ждет ответа, глядя мне в лицо - слишком настойчиво, и я отвечая на этот взгляд говорю — Ясно, хорошо, — возможно даже слишком ровным голосом. На Мишином лице проскальзывает тень отчаяния. Возможно, я сейчас тоже выгляжу не очень. — Давай спустимся на улицу? Хочу сигарету. — Ты больше не куришь в вытяжку? — Нет. Слишком едкий запах. На кухне он раздражает. — Понятно. Такой бытовой диалог. Мы больше не говорим о переезде. Фразы висят в воздухе и крутятся на языке - полностью бессмысленные сейчас. Миша выходит в коридор и неловко натягивает кроссовки. Я вижу, что ему некомфортно. Возможно, он чувствует вину, или что еще. Не так важно, ведь пока свои мысли мой дорогой друг не озвучит, я не узнаю что же он хочет сказать. Не желаю лезть к нему в голову. И в душу тоже. Беру пачку сигарет, осталось четыре штуки. Вздыхаю. Миша с надеждой смотрит на меня, видимо надеясь, что я что-то скажу. Поддерживающее или понимающее. Но я не могу его ни поддержать, ни проявить понимание. Уже когда дверь лифта закрывается он говорит, — Я еще приеду. — Не стоит. Не заставляй себя. — Просто… Хотел сказать это. — Соврать? — Во благо. — Не нужно. Ты действительно думаешь, что это поможет? - едкие слова срываются с языка. Миша слегка вздрагивает. Я все вижу. Я слишком редко злюсь, и, как уже говорил, на Мишу еще реже. И он покорно принимает эту эмоцию. Слишком покорно, для привычного ему высокомерия. Пожалуй, даже эти слова бесполезны. Халоймесы, или, если говорить простым языком - бред. Вся эта ситуация, этот напущено непринужденный диалог - бред. — Холодно, — он ежится и кутается в шарф поглубже, прикрывая нос. Он всегда так делает. Сколько бы не жил здесь - не переносит зиму. И я это знаю. — В Барнауле всегда холодно, — выхожу из подъезда первым, оборачиваюсь только около лавочки. Миша плетется следом. Снег присыпает его куртку, словно пудра. Попадает ему на ресницы, заставляя часто моргать. — С таким же успехом ты мог рассказать мне за час до отъезда, — холодные слова обожгли горло. Но иначе бы уже не получилось. Волна обиды подступила к горлу, и я замолчал во избежание еще большей жестокости. Не хотелось облегчать его ношу своей злостью. — Я... Извини, — это было последнее, что он мне сказал. Смотря на носки своих ботинок - мокрых и тоже присыпанных снегом. Мы разошлись в тишине. Поднявшись домой, даже не переодеваясь, я опсутился на кухонный стул. Сидел долго, пока бущующие чувства не успокоились. Пока мысли не перестали быть нервными и обрывчатыми. Все проходит, и это тоже пройдет. Мне станет легче. Через какое-то время. До невозможности некрасивая и безжалостная правда. Спустя годы общие друзья рассказали, что он действительно вернулся. Правда меня там уже не было. Барнаул остался в моей памяти холодным, снежным и жестоким, а Миша человеком некогда близким и одновременно недостижимо далеким.