Сценарии для плоти

Это была ловушка не для тел, а для восприятия. Пространство подчинялось чужой воле, пересобираясь, как сцена между актами. Комната менялась, как декорация. Слишком белая, слишком чистая, будто цвет вымыли вместе со всяким смыслом. Фарфор на полках звенел как сам по себе, чашки дрожали, словно знали, что сейчас из них будут пить не чай. Это было представление, в которое их с Владимиром вписали без их согласия. Ле Блан остановилась первой. Не потому что хотела, а потому что дальше идти было некуда. Запах пришёл чуть позже. Сладкий, обволакивающий, как мысль, от которой нельзя отвертеться. Он проникал в лёгкие и оставался там, распускаясь чем-то мощным, лесным, слишком живым для комнаты без окон. Он был незримой субстанцией, чем-то древним, звериным… Запах проникал не в ноздри, а прямиком в сознание, смывая границы между «я» и «желание». — Это… — начала Ле Блан, но слова будто рассыпались, не дойдя до губ. Владимир уже понял. Он всегда понимал все чуть раньше, но всегда позже признавался себе, что именно понял. Фарфор звякнул громче. Где-то за стеной рассмеялись. Ле Блан стояла посреди комнаты, которая за секунду до этого была кельей пыток со стальными дыбами, а теперь уже напоминала оперную ложу в стиле барокко. Стены были покрыты белым бархатом, с которого свисали золотые шнуры. Она все еще чувствовала фантомную боль там, где минуту назад Леди, хохоча, отрывала Владимиру яички, но теперь он стоял перед ней рядом, целый и невредимый. И они оба были голыми. Не было промежутка, когда одежда исчезала. Просто как смена кадра: келья пыток и ложа. Одежды: камзол, платье, и прочее просто перестали быть частью картины. Их кожа казалась ещё одним элементом декорации, бледной и уязвимой под светом невидимых люстр. — Что за дешевый фарс… — начала Ле Блан, но ее голос сорвался. Даже не от страха. От того, что горло перехватил внезапный восторг. Дикий, животный, химически чистый восторг, поднимающийся из самых глубин, куда даже ее цинизм не добирался. Музыка возникла из ниоткуда. Из самого воздуха. Вибрация струн, смешанная с хором голосов, которых не существовало. Леди, невидимая, пела где-то, и каждый звук был иглой, вводящей в кровь чистый экстаз. Владимир повернулся к ней. Его обычно бледное лицо было раскрашено неестественным румянцем, глаза блестели лихорадочным блеском. В них не было ни надменности, ни расчетливости. Только голод. — Кажется, — произнес он, и его голос прозвучал странно, почти благоговейно, — нам предложили партию в дуэте. Он шагнул к ней. Не как союзник. Не как враг. Скорее как объект необходимости. Ее тело отозвалось раньше разума, встречный шаг, пальцы, впивающиеся в его плечо. Они не поцеловались, они схлестнулись. Рот Владимира нашел ее шею для укуса, глубокого, болезненного, от которого по спине пробежала судорога наслаждения. Ее пальцы впились в его волосы, дергая, прижимая сильнее. Была необходимость слияния, продиктованная химией воздуха и безумной песней, нараставшей до крещендо. Ярость, сдобренная неестественным восторгом, требовала действия, а не ожидания. — Доволен? — пробормотала она ему в лицо, хватая за волосы. — Насладился видом? Владимир не ответил. Его руки схватили её за бёдра, но она уже и сама двигалась, повинуясь импульсу, который был кристально ясен: завладеть, использовать, доказать хоть какую-то власть в этом бесправии. Их тела слушались быстрее, чем мысли. Это было унизительно, осознавать, как легко дыхание другого становится ориентиром, перестаёт быть чужим. Ле Блан почувствовала холод паркета под коленями, она сбросила Владимира на пол, следуя животному инстинкту, который был яснее любой стратегии. Он упал, а она, не отпуская его волос, опустилась сверху, села ему на лицо. Даже не из потребности в ласке. Для удушья, для заявки, для того, чтобы его мир сузился до этой одной точки, до этого аромата её кожи, смешанного с ядовитой сладостью воздуха. Её бёдра сжали его голову, руки впились в неизвестно откуда взявшийся белый ковер по бокам от его плеч. — Дыши через меня, Жнец, — прошипела она сверху, и в её голосе был хрип торжества и отчаяния. — Вдохни этот фарс полной грудью. Он не боролся. Его руки прижали ее к себе еще сильнее. Его язык задвигался в ней жадно, яростно, как будто в этом акте подавления он искал того же, что и она: якорь в тонущей реальности, момент, где боль и удовольствие становятся неразличимы. Ле Блан запрокинула голову с тихим, сорвавшимся стоном. Над ней плыло лицо Леди в потолке, сияющее одобрением режиссёра. Им аплодировали. Этот аспект должен был вызывать отвращение, но вместо этого лишь подлил масла в огонь. Она двигалась, ерзала на нем, задавая ритм, грубый и неумолимый, чувствуя, как её собственная ярость плавится в этом противоестественном, вынужденном наслаждении. Потом была смена. Без команды, а просто потому что этого требовал следующий акт их унизительного дуэта. Она оторвалась, перекатилась, оказавшись под ним, но не уступая. Их тела сплелись в зеркальное отражение взаимного использования. Теперь он был над ней, а её рот был полон им, его соли, железа, той самой древней крови, что всегда сопровождала его. И Ле Блан не уворачивалась, принимала, изучала вкус его унижения, которое было и её собственным. А в ответ её бедра сжимали его лицо, её ноги обвились вокруг его шеи, словно замыкая петлю, в которой не было ни дающего, ни принимающего а только два инструмента, на которых играла одна безжалостная рука. Песнь нарастала, переходя в нечто эпичное. Вещала на языке, которого будто и не существовало. О похоти, рождённой из мести, и о мести, исполненной через похоть. Ле Блан чувствовала, как её тело приближается к краю удовольствия, и боролась с этим, не потому что не желала того, а потому что не желала давать Леди этого удовлетворения. Но тело ее, отравленное, предавало. Контроль ускользал. Владимир, кажется, сдался раньше. Его движения стали отчаянными, потерявшими всякую расчётливость. А когда волна накрыла и её, это была капитуляция. Взрывная, молчаливая, сотрясающая всё существо. Она не кричала, задыхалась, и её горловой спазм, её судорожные движения челюсти стали для него тем же триггером. Они были как две марионетки с перерезанными нитями, всё ещё сплетённые в позе взаимного поглощения и отрицания. После, она оказалась сверху, ее бедра сомкнулись вокруг его, и она насела на него резко, одним движением, заглушив собственный стон укусом в его плечо. Движения были неритмичными, хаотичными, яростными. Как будто они пытались через это физическое соединение и вырваться из этой ловушки, найти опору в этом падающем мире белого бархата и безумных арий. Владимир отвечал ей той же яростью, его руки оставляли синяки на ее бедрах, его губы были окровавлены, то ли от ее кожи, то ли от его собственных зубов, которые она разбила ему в какой-то момент. А Леди все пела. И смеялась. Ее смех тоже вплетался в музыку, становился частью безумной аранжировки. Ле Блан на миг откинула голову, и в белом потолке вновь увидела ее лицо, с сияющими глазами, наблюдающими за своим творением. Стыд пришел позже. Сейчас было только очищающее пламя этого вынужденного, спровоцированного единства. Когда очередная волна накрыла их, это было взрывным ощущением. Последовал тихий, сорвавшийся крик из горла Владимира, судорожный трепет ее собственного тела, и затем тишина, нарушаемая только их хриплым дыханием и затихающими, насмешливыми аплодисментами вперемешку с музыкой. Они какое-то время лежали, не разъединяясь, на холодном паркете. Вкус крови был у обоих на губах. Когда всё закончилось или, возможно, просто перешло в другую форму они оказались в коридоре без начала и конца. Голые, уставшие. Даже слишком трезвые для того, что только что пережили. Ле Блан сидела, обхватив колени, и вглядываясь в пустоту, будто та могла извиниться. Владимир был рядом, не решаясь ни прикоснуться, ни отстраниться. — Никогда, — прошипела Ле Блан, но в ее голосе не было сил для настоящей ярости, только опустошенная констатация. — Ни слова, — хрипло согласился Владимир, его глаза были закрыты. Он пытался вернуть себе привычную маску, но под ней зияла трещина, проделанная химией, музыкой и их собственными телами, предавшими их с таким отвратительным совершенством. *** Реальность сменилась снова, без перехода. Теперь они были маленькими. Ле Блан ощутила пол под собой лапами. Пушистыми, неуклюжими. Перед глазами болтался поводок, изящная цепь из золота с кровавыми рубинами, позвякивающая при каждом движении. Она была щенком. Щенком с шерстью цвета воронова крыла. Рядом, сидя с неестественно прямой спиной, был другой щенок, бледный, с глазами, в которых застыла какая-то отстраненная, шоковая ясность. Владимир. — Гав, — попробовала она сказать. Получилось жалкое, тонкое повизгивание. Ее охватила ярость. Она рванула, пытаясь сорвать с шеи ошейник, укусить цепь. Золото было прочным, рубины сверкали, как насмехаясь. Она таскала Владимира за собой, хватая зубами за звенья, тряся головой, пока слюна не брызнула на паркет бесконечного белого коридора. Безуспешно. Владимир просто сидел. Потом медленно, с достоинством, утратившим всякий смысл в таком обличье, поднял лапу и попытался почесать за ухом. Жест был настолько нелепым и в то же время трагически серьезным, что Ле Блан на миг замерла. А потом раздался смех. Высокий, чистый, юный и в то же время бесконечно древний. Леди. Она шла по коридору, огромная, в сравнении с ними, такими жалкими, и держала концы их поводков в своей руке. Она трясла цепью, и рубины звенели, как колокольчики. — Ну что, мои непослушные? — ее голос гремел, как гром. — Хотите на прогулку? Хотите играть? Ле Блан снова рванула, теперь уже от бессильной злобы. Она хотела порвать эти связки, добраться до этой смеющейся бестии, вцепиться ей в горло. Но была лишь щенком на поводке. Ее рывки лишь раскачивали Владимира, который смотрел на Леди не с ненавистью, а с каким-то гипнотизированным, научным интересом, как будто изучал феномен невиданной силы. Леди наклонилась, и ее лицо заполнило все их поле зрения. В ее глазах прыгали огоньки чистого, неомраченного веселья. — А знаете, что самое смешное? — прошептала она, и ее дыхание пахло мятой и самой звездной пылью. — Вам понравилось.  Она дернула поводок, и они оба, волей-неволей, сделали шаг вперед. Потом еще один. И пошли за ней, маленькие, беспомощные, ведомые звоном рубинов и эхом ее смеха в бесконечном белом коридоре, ведущем от одного кошмара к другому, в котором уже слышались очередные аккорды новой, безумной песни. *** Проснувшись в Ноксусе, Ле Блан долго не могла понять, что ее раздражает сильнее: сам этот кошмар, его отголоски или то, что он не отпускал и по пробуждении. Когда они свиделись, Владимир молчал дольше обычного. А когда наконец заговорил, выдал: — Музыка и пение были безупречны. Она посмотрела на него с холодной яростью и… с чем-то ещё. Тем, что она предпочла бы не называть. — Не смей… — начала Ле Блан и осеклась. — Я и не собирался, — ответил он спокойно. Где-то далеко Леди снова рассмеялась. И продолжила с ними играть.