Все еще презентабелен…

Он потерял смысл так называемой «жизни» в аду уже давно. Слово жизнь здесь звучало как издевка. С каждым днем находиться в этой отвратительной комнате в башне теперь двух Ви становилось все невыносимее — воздух будто пропитывался безысходностью, стены давили, а время тянулось липкой, грязной массой. Энджел больше не чувствовал себя живым существом. Он чувствовал себя вещью. Предметом. Расходным материалом. Сначала его насильно накачивали всем, чем только можно, стирая границы между болью, усталостью и реальностью. Потом — работа. Снова и снова. Без права на отказ. Без права на передышку. Режим сна был уничтожен. Не сбит — именно уничтожен. Он уже не помнил, когда в последний раз просыпался не от боли, не от приказов, не от страха. Энджел не был на улице слишком долго. Слишком. Долго. Он почти забыл, как выглядит небо. Забыл, как ощущается настоящий воздух, а не этот затхлый, пропитанный потом, сексом и отчаянием. Иногда в голову закрадывался один и тот же вопрос: Почему его все еще не убили? Он больше не выглядел презентабельно. Совсем. Грим больше не спасал — под ним все равно проступали темные круги под глазами, впалые щеки, пустой, потухший взгляд. Тело изнашивалось, как дешевая кукла, которую тянут, пока не порвется. Вряд ли грешникам все еще нравилось смотреть фильмы для взрослых с ныне самым востребованным актером, который умирал уже во второй раз. А может, им как раз это и нравилось. Смотреть, как он медленно ломается. Как умирает — снова и снова. Не до конца. Ровно настолько, чтобы продолжать. Розовый дым заполнял всю комнату, стелился по полу, цеплялся за стены и медленно окутывал Энджела, как липкое, удушающее облако. Он проникал в легкие, в голову, в кожу — будто не давал забыть, где он находится и кому принадлежит. Все тело ломило после тяжелого, бесконечно долгого рабочего дня. Каждая мышца ныла, каждый нерв отзывался тупой, тянущей болью. Он пытался уснуть. Отчаянно. Из последних сил. Энджел отдал бы все — абсолютно все — лишь бы просто поспать. Не провалиться в тревожную дрему, не отключиться на пару минут, не потерять сознание на съемке, а по-настоящему выспаться. Так, чтобы не чувствовать боли. Чтобы не думать. Чтобы хотя бы ненадолго перестать существовать. Но бесконечная головная боль не отпускала. Она пульсировала, давила изнутри, словно кто-то сжимал его голову в тисках. В придачу к этому глаза невольно слезились — от дыма, от усталости, от бессилия. Слезы подступали сами, предательски, без разрешения. Лежа на боку, он обнимал себя сразу двумя парами рук, прижимая ноги к груди, сворачиваясь в жалкий, защитный комок. Так было хоть немного теплее. Хоть немного безопаснее. Как будто, если сжаться достаточно сильно, можно исчезнуть. Стать меньше. Стать незаметнее. Он был готов разрыдаться. Горло сжималось, грудь подрагивала от сдерживаемых всхлипов. Но он знал — нельзя. Валентино ненавидел эти лишние звуки. Слезы — можно.  Они веселят. Рыдания — нет. За них наказывали. Мокрые, воспаленные глаза смотрели на дверь. Он не моргал. Он ждал. Эта дверь в любую секунду могла впустить сутенера. И вместе с ним — очередную порцию страха, боли и напоминание о том, что ночь еще далеко не закончилась. Дверь открылась. Звук показался оглушительным — слишком громким для такой тишины. В дверном проеме возник Валентино. Он не спешил входить, стоял, лениво ожидая, пока розовый наркотический дым, все это время наполнявший комнату, начнет рассеиваться. Ему нужно было видеть. Видеть свою угасающую звездочку. Убедиться, что она все еще на месте. Все еще принадлежит ему. Энджел заметил Вала сразу. Он не мог не заметить. Но он был не готов смотреть на него. Не то чтобы не хотел — он не мог. Внутри что-то сжималось, ломалось, заставляя взгляд упрямо скользить в сторону, в пол, куда угодно, только не в эти глаза. — Энджел… — имя прозвучало липко, противно сладко. Валентино всегда произносил его так — растягивая последний слог, смакуя его, превращая в насмешку, в напоминание о власти. Это была его фишка. Его маленькое удовольствие. — У меня к тебе разговор. Оверлорд двинулся ближе. Медленно. Неторопливо. Слишком спокойно для того, кто приносит с собой страх. От каждого его шага Энджел только сильнее сжимался в себя, словно надеялся стать меньше, исчезнуть, провалиться сквозь кровать, сквозь пол, сквозь сам ад. Один ленивый взмах пальцев — и розовая цепь из дыма уже сомкнулась вокруг его шеи. Холодная. Липкая. Живая. Она пока не душила по-настоящему. Пока. Валентино лишь слегка дернул Энджела, заставляя его поднять голову, настраивая зрительный контакт, как дрессировщик настраивает поводок. Смотри на меня. Бить еще рано. Сначала — сломать взгляд. Сначала — напомнить, кому он принадлежит. Дверь уже была закрыта за его спиной. Тихо. Слишком тихо. Этот звук всегда пугал сильнее, чем хлопок — потому что означал, что выхода больше нет. Валентино не спешил. Он любил растягивать момент. Любил, когда жертва начинала понимать, что помощи не будет. Что здесь — только он и его настроение. Розовая цепь дернулась сильнее. Резко. Воздух выбило из груди Энджела коротким, болезненным рывком. Не до удушья. Нет. Валентино никогда не делал это сразу. Он знал меру. Он знал, как держать на грани — чтобы было страшно, но чтобы еще оставалось время осознать страх. — Смотри на меня, — в голосе не было крика. Это было хуже. Спокойный, уверенный приказ. Такой, которому не отказывают. Цепь потянула вверх. Шея заныла, позвоночник протестующе хрустнул, и Энджелу пришлось поднять голову. Глаза встретились с его взглядом — холодным, оценивающим, как у хозяина, который осматривает сломанную игрушку и решает, стоит ли ее чинить или проще заменить. Валентино подошел ближе. Слишком близко. Его тень накрыла Энджела полностью. Давила. Лишала воздуха даже сильнее, чем цепь. — Посмотри на себя, — тихо, почти с насмешкой. — Ты вообще понимаешь, в каком ты виде? Еще один рывок. Боль прошла по шее, отдалась в голове, вспыхнула белыми точками перед глазами. Он не кричал. Он знал, что за это будет. Он только сжал зубы так сильно, что они скрипнули. — Я делаю из тебя звезду, — продолжал Валентино спокойно, будто говорил о чем-то обыденном. — А ты позволяешь себе… выглядеть вот так. Пальцы чуть шевельнулись — и цепь сжалась сильнее. Не смертельно. Но достаточно, чтобы тело само дернулось, чтобы в груди поднялась паника, чтобы страх стал физическим, липким, настоящим. — Ты забываешь, кому ты обязан тем, что все еще дышишь. Валентино наклонился ближе, почти к самому лицу. — И если ты еще раз позволишь себе быть таким… — пауза. Намеренная. Жестокая. — я напомню тебе это так, что ты больше никогда не перепутаешь. Цепь ослабла. Ровно настолько, чтобы он не потерял сознание. Ровно настолько, чтобы он понял: это было не наказание. Это было предупреждение. — Ну убей меня? — вырвался ответ на вопрос невольно. Младший уже не понимал границ.  — Что, блять? — переспросил он тихо. Слишком тихо. — Убей меня. Пожалуйста, — Энджел сжал цепь пальцами, до боли, до белых костяшек. Голос сорвался, но он все равно продолжал, почти шипя. — Ты же мне всегда этим угрожал. Ну давай. Вперёд. С песней. Валентино рассмеялся. Коротко. Без капли веселья. — Ты правда думаешь, что смерть — это наказание? — он наклонил голову, разглядывая его, как что-то сломанное и любопытное. — Смерть — это выход. А я не даю выходов. Цепь дернулась резко. Не чтобы задушить — чтобы сломать. Энджел рухнул назад на кровать, воздух вырвало из легких, тело судорожно дернулось. — Ты принадлежишь мне, — голос стал холодным, тяжелым, как приговор. — И пока я так решил — ты будешь жить. Слышишь? Жить. Даже если тебе от этого хуже. Он подошёл ближе и встал прямо над ним. — Ты не умрёшь, потому что я не разрешаю. — пауза. Давящая. — Ты будешь работать. Дышать. Страдать. Улыбаться на камеру. И каждый раз, когда тебе захочется сдохнуть… ты будешь вспоминать, что даже это — не твоё решение. Цепь сжалась чуть сильнее. Ровно настолько, чтобы в глазах потемнело, чтобы сердце заколотилось в панике. — Ты хочешь смерти, потому что думаешь, что она избавит тебя от меня, — прошипел Валентино. — Но ты ошибаешься. Я — не то, от чего умирают. Я — то, с чем живут. Он наклонился ближе, почти касаясь. — И я сделаю так, чтобы ты это запомнил. Цепь ослабла. Тело осталось дрожать. Не от боли — от осознания. — А смысл моих страданий? Для чего ты пришел? Сказать, что я хуево себя показываю? Это все?  Валентино медленно выпрямился. Его взгляд стал холоднее. Пустее. Именно так он смотрел, когда решал, что сейчас будет не разговор — а урок. — Смысл? — он усмехнулся уголком рта. — Ты правда все еще ищешь смысл? Он сделал шаг ближе. Еще. И еще. Пока между ними почти не осталось воздуха. — Твои страдания — это не ошибка, Энджел. Это.. ну так скажем уроки. — голос был ровным, деловым. — Они делают тебя послушным. Они делают тебя нужным. Они делают тебя тем, кто ты есть для меня. Цепь снова дернулась. Не резко — намеренно. Как поводок. — Я пришел не для того, чтобы сказать, что ты плохо работаешь. — пауза. Тяжёлая. — Ты работаешь достаточно хорошо, чтобы тебя не списывать. И достаточно плохо, чтобы помнить, что ты — расходник. Он наклонился, глядя прямо в глаза. — Я пришел напомнить тебе, что ты — не человек. Ты — продукт. И если продукт начинает задавать вопросы, его либо ломают… — легкое движение пальцев, цепь сжимается. — …либо переделывают. Еще один шаг. Теперь он сверху. Давит не телом — статусом. — Ты хочешь знать, для чего я пришел? — тихо. — Чтобы убедиться, что ты еще не настолько сломан, чтобы перестать быть полезным. Он медленно оглядел Энджела с головы до ног. Как товар. — И знаешь что? — холодная усмешка. — Ты все еще держишься. Значит, можно давить дальше. Цепь слегка ослабла. Ровно настолько, чтобы дать вдох. Не чтобы дать облегчение. — Так что нет, — голос стал почти ленивым. — Я не пришел сказать, что ты хуево себя показываешь. Я пришел сказать, что ты еще недостаточно страдаешь, чтобы перестать быть моей звездочкой. Он выпрямился. — А это значит, что впереди у тебя еще много работы. И много боли. — пауза. — И никакого смысла. Кроме того, ты много говоришь для того, кто должен молчать, — наконец произнёс он холодно. Цепь резко дернулась. Не как предупреждение — как наказание. Он упал с дивана и проехался на боку по полу. Тело Энджела выгнулось, грудь сжало, дыхание сбилось, в горле поднялась жгучая тошнота. Он не успел даже вдохнуть нормально — его согнуло пополам. Его вырвало. Судорожно. Униженно. Остатками проглоченной ранее чужой спермы в перемешку с кровью. Организм был болен. Так не должно быть. Он закашлялся, захлебываясь, чувствуя во рту металлический привкус и жжение в горле. Тело дрожало, живот сводило спазмами, а в глазах темнело. Валентино не отступил. Он смотрел на это сверху. Спокойно. С интересом. Как на результат собственной работы. Это и был результат его стараний.  — Вот так, — почти ласково произнес он.  Цепь удерживала его, не давая упасть, не давая спрятаться, не давая отвернуться. Он был вынужден оставаться в этом положении — слабым, сломленным, униженным, с подкашивающимися ногами. — Ты даже нормально поспать не можешь без моего разрешения, — добавил Валентино тихо. — Посмотри на себя. Ты не жертва. Ты — вещь, которая дала сбой. Он наклонился ближе, заставляя Энджела поднять голову. — И знаешь, что хуже всего для тебя? — пауза. — Ты все еще мне нужен. Даже таким. Особенно таким. Цепь чуть ослабла. Не из жалости. А чтобы он мог остаться в сознании и почувствовать стыд. Чтобы он запомнил, в каком виде перед ним оказался. — Я не убью тебя, даже если ты будешь совсем не презентабельным.