Размышления обоих

Сгущались сумерки над кухонным столом, Дрожал в стакане чай, заваренный наспех. Мы старым, пыльным заросли быльем, И позабыли свой ребячий звонкий смех. Мой друг взглянул в окно, где тлел закат, И голос его был надтреснут и простужен: — Скажи мне, если ты ни в чем не виноват, Зачем ты сам себе порой совсем не нужен? Зачем нам этот груз? Откуда эта боль? Всё тяжелей дышать, и каждый шаг — как в гору. Словно учим заунывную мы роль, Где радость выдают лишь маленьким и в пору. Ответь мне, почему всегда внутри темно, Когда снаружи солнце плавит тротуары? Мы копим горечь, как дешевое вино, И ждем какой-то непонятной, страшной кары. Я помолчал, коснувшись пальцем края чашки, Смотря, как в небе гаснет алая черта. — Мы все в одной, мой друг, запутались упряжке, Где правит бал немая пустота. Ты спросишь: «Почему?» А я отвечу просто: Мы слишком много смыслов ищем в пустоте. Мы выросли, достигли зрелого мы роста, Но заблудились на какой-то неживой версте. — Но ведь болеть не может то, чего не видно! — Воскликнул он, и в горле встал комок. — Мне за мечты свои до ярости обидно, За то, что я когда-то сделать так и не смог. Внутри как будто камень, серый и холодный, Он тянет вглубь, к земле, в немую тишину. Я вроде бы живой, я вроде бы свободный, Но я иду, как водолаз, на глубину. Я посмотрел в его уставшие глаза, Там отражались годы, страхи и потери. — Пойми, мой друг, душа — она как та лоза: Ей больно, если закрывают плотно двери. Нам тяжело не оттого, что мир жесток, И не от вечного бега за призрачным счастьем. А оттого, что каждый вырванный листок Мы клеим к сердцу, становясь его же частью. Мы копим не слова, мы копим тишину, Обиды на себя, несказанные фразы. Мы объявили сами собственной душе войну, И в этой битве не даем себе ни разу Хотя бы вздох сделать, не думая о том, Что скажет мир, что завтра будет на обед. Мы строим жизнь, как очень временный паром, Забыв, что под ногами — целый белый свет. — Так значит, это навсегда? — спросил он тихо, — И тяжесть эта — наш пожизненный венец? Неужто в мире нет целительного лиха, Чтоб этой пытке положило бы конец? — Ты знаешь, — я ответил, глядя на луну, — Тяжелым станет лишь сосуд, который полон. Мы тащим в памяти ненужную страну, Где каждый грех наш — черный, мудрый ворон. Нам плохо потому, что мы умеем чувствовать. Бетон не стонет, и железо не болит. Но если в жизни перестанешь ты присутствовать, Тогда и камень станет гладким, как гранит. Боль — это признак, что душа еще жива, Что под броней еще пульсирует живое. Да, это горькие и страшные слова, Но без страданья не находится святое. Мы тяжелеем от несбывшихся надежд, От тех, кого любили, но не удержали. От этих белых, ставших грязными одежд, Которые в шкафу сомнений мы помяли. Всегда тяжело, когда ты хочешь ввысь, Но тащишь за собой пуды своих сомнений. Остановись на миг, мой друг, и оглянись: Мы — дети собственных нелепых представлений. — Но как же быть? — Он руки сжал до белизны. — Как сбросить этот гнёт, чтоб снова стать легким? — Мы не избавимся от этой глубины, Пока считаем путь свой коротким и жестоким. Нужно признать, что боль — такой же гость, как радость, Что тяжесть в сердце — это просто плотность дум. В усталости порой сокрыта жизни сладость, Когда смиряется мятежный, гордый ум. Нам плохо, друг мой, потому что мы — людя. Мы не машины, не созвездья в небе синем. И, сквозь года свои на цыпочках пройдя, Мы этот груз когда-нибудь, конечно, скинем. Но а пока — сиди со мной, делись печалью. Она, разделенная вдвое, чуть нежней. За этой черной, непроглядной, злой вуалью Мы стали лишь прозрачней и сильней. Он улыбнулся — грустно, тонко, понимающе. За окнами рассвет уже чертил края. И это чувство — горькое, пронзающе — Вдруг стало легким, словно капля хрусталя. Ведь тяжесть жизни — это лишь объем любви, Которую мы дать хотели, но не смели. — Ну что ж, — сказал он, — черт возьми, живи. Пока мы дышим, мы еще не на мели.