Тишина давит, даже на самого " благородного "

Тишина в особняке Майклсонов обычно означала либо затишье перед бурей, либо то, что Клаус затеял очередную кровавую бойню. Но сейчас тишина была иной — ледяной, колючей и направленной исключительно на Элайджу. Прошло три дня с тех пор, как Элайджа, в порыве «благородного» контроля, сорвал важную сделку Никлауса, обвинив брата в безрассудстве. Только позже выяснилось: Клаус был прав, а осторожность Элайджи едва не стоила им обоим безопасности. Элайджа привык к крикам, к летящим в стены бокалам и даже к кинжалу в груди. Но игнорирование? Это было новой, изощренной пыткой. — Никлаус, — позвал Элайджа, когда брат вошел в гостиную, не глядя в его сторону. Клаус прошел мимо, увлеченно перелистывая какой-то старый гримуар, словно Элайджа был предметом мебели. Ни взгляда, ни привычной язвительной усмешки. — Брат, это становится утомительным, — Элайджа перегородил ему путь. Никлаус просто обогнул его по дуге, даже не сбившись с шага. Элайджа почувствовал, как внутри закипает редкое, острое раздражение. Его не просто злило — его задевало, что его присутствие больше не вызывало у Клауса никакой реакции. Вечером того же дня Клаус устроился в студии. Элайджа вошел без стука, неся в руках поднос с бутылкой винтажного бурбона и двумя стаканами. — Я совершил ошибку, — прямо сказал Элайджа, ставя поднос на столик. — Мои суждения были поспешными, а слова — несправедливыми. Я признаю свою неправоту, Никлаус. Клаус продолжал рисовать. Резкие мазки ложились на холст, создавая хаос из алого и черного. — Хватит, — Элайджа мягко, но решительно перехватил руку брата с кистью. — Посмотри на меня. Клаус наконец поднял глаза. В них не было ярости, только холодная, глубокая обида, которую он так старательно прятал за маской безразличия. — Ты всегда считаешь, что знаешь лучше, Элайджа, — тихо произнес Клаус, и его голос был лишен привычного высокомерия. — Ты проповедуешь о семье, но в тот момент ты не верил мне. Снова. Элайджа почувствовал, как в груди болезненно сжалось сердце. Он не просто ошибся в плане — он ранил того, кого клялся защищать. Он сократил расстояние между ними, осторожно забирая кисть из пальцев Клауса и откладывая её в сторону. — Мне жаль, Ник. Искренне, — Элайджа накрыл ладонью щеку брата. — Я позволил своему страху за тебя превратиться в недоверие. Это непростительно. Клаус хотел было отстраниться, но рука Элайджи переместилась на затылок, притягивая его ближе. В этом жесте было столько тихой заботы и нежности, что броня Клауса дала трещину. Он тяжело выдохнул, утыкаясь лбом в плечо старшего брата. — Ты невыносим, — пробормотал Клаус, наконец-то обнимая Элайджу в ответ, сжимая ткань его дорогого пиджака. — Знаю, — Элайджа едва заметно улыбнулся, целуя брата в макушку. — Но я здесь. И я больше не заставлю тебя сомневаться в моей верности. Клаус чуть отстранился, вглядываясь в лицо Элайджи, и его губы тронула слабая, но настоящая улыбка. — Значит, винтажный бурбон? — Клаус кивнул на поднос. — И твой любимый шоколад, который я привез из города, — добавил Элайджа, радуясь, что лед наконец тронулся. Вечер в особняке перестал быть тихим. Он наполнился негромким смехом и теплом, которое могли дать друг другу только два монстра, нашедших покой в объятиях друг друга.